«Шурале»: Как Роман Михайлов поминки священной рощи устраивал

Поэтесса Айша (Алина Насибуллина) беззаботно сожительствует с деловитым ученым (Максим Матвеев) и готовится к свадьбе. Но однажды ночью ее будит звонок из родной деревеньки – братец пропадает с местной пилорамы при очень странных обстоятельствах. А следы указывают на вмешательство злобного лесного духа – шурале. Айша возвращается в края, где похоронены ее детские воспоминания и необъяснимая тяга к лесной глуши, неотвратимо редеющей по воле бандита-лесозаготовителя (Роман Михайлов). И все волнения, которые она когда-то закопала глубоко в душе и своих стихотворениях, вдруг оказываются запредельно близко. Там, в глуши.

Режиссерский дебют актрисы в «Русских премьерах» – событие само по себе интригующее и из ряда вон выходящее. А если дебютантка осмелилась еще и сыграть в своем фильме главную роль – причем роль, требующую экстремальной эмоциональной отдачи, – то интриг и предрассудков вокруг премьеры и вовсе не сосчитать. Но Алина Насибуллина, знакомая зрителю по лентам «Хрусталь» и «Как Витька Чеснок вез Леху Штыря в дом инвалидов», явно не из робкого десятка, раз решилась на такой фееричный заход. Да еще и с личной, по ее словам, историей, помноженной на специфичность тюркского фольклора, насквозь пропитавшего этот дебют аутентичностью.

Благо постановщица, написавшая сценарий картины на пару с лауреатом студенческого конкурса Канн-2018 Игорем Поплаухиным, и не думала лишь щеголять загадками и претенциозной «нишевостью» – практически сразу по прибытии на родную землю Айша объясняет и себе, и публике, что за зверь такой этот шурале. Это, в общем, тот же леший, но с длинными пальцами, которыми он щекочет до смерти врагов леса. Образ весьма запоминающийся. И к тому же доходчиво намекающий, что деревья и зверушек обижать не стоит. Этот же бесхитростный тезис потенциально мог бы заменить и центральную мораль фильма, который не лезет за словом в карман в щекотливом разговоре об экоповестке.

Но порожденный модой на жанр «возвышенных» хорроров а-ля хиты студии A24 (которые представляют собой не угловатые страшилки с ручьями крови, а витиеватые притчи, пронизанные не всегда очевидным психологизмом), «Шурале» ловко истолковывает семантику незримого заглавного антагониста. Пока зверски вырубаемый лес вырождается, а работники пилорамы собираются на «поминки священной рощи», связь человека с природой и корнями обращается в окоченевшее ничто. Тогда как полярная ему свежесть дыхания чащи и ее образная одушевленность фиксируется в том числе и хаотичными маневрами ручной камеры, путающейся в ветках, тонущей в бархатном мхе и будто беснующейся от прилива кислорода.

Беснуется, собственно, и опьяненная этой свежестью Айша – наэлектризованный, токсично феминный и в хорошем смысле слова сырой бенефис Насибуллиной эпизодично напоминает уязвимое соло-выступление Дженнифер Лоуренс в относительно недавней драме «Умри, моя любовь». Блудная дочь леса, в темном подсознании которой «говорят деревья», в фантасмагоричной кульминации и вовсе пускается ползать по земле и жадно пожирать ее горстями, пытаясь вернуть былую связь со своим истинным «я». А позже, содрогаясь в осознании, заходит и на опасную территорию боди-хоррора, откуда, стоит признать, довольно быстро уносится обратно в чащу эфемерного и неосознанного.

Тут, собственно, «зеленая» подоплека мистического жутика, подкрепленная магией болотного и иссиня-сумрачного визуального кода, и рифмуется с драматическим скелетом истории о маленьком, но чутком человеке, спутавшем общественно одобряемое с тем, что мило его собственному чуткому сердцу. Притом речь не о том, чтобы, не подстраиваясь под гадкий социум, незамедлительно бросить все и укрыться в объятиях папоротника (хоть эта идея в текущих условиях общемировой турбулентности и звучит донельзя соблазнительно). Для постановщицы скорее важен мотив следования личным моральным ориентирам, а не зову конвенционально красивых и успешных женихов.

В это же самое время, увы и ах, тот самый жених с ласково-равнодушным тембром Максима Матвеева оказывается ахиллесовой пятой аллегоричного сценария. Ясно как божий день, он олицетворяет все то, от чего и впрямь хочется сбежать в непроходимую чащу. А именно нарциссизм, гордыню и флегматичный холод по отношению к близким, не то что к природе. При этом портрет матвеевского постороннего скроен так однозначно изобличительно, что наблюдать за ним – особенно на фоне многогранной и противоречивой Айши – становится просто нентересно. К счастью, второй план балует фигурами фактурнее и, что примечательно, синефильской аудитории дороже.

Внимание, сосредоточенное на колебаниях главной героини, с нескрываемым удовольствием крадет Роман Михайлов, также выступивший не в самой типичной для него роли по ту сторону кадра. Его влияние на постановщицу четко прослеживается как во взбалмошной экспрессии камеры, так и в околосказочной философии, просачивающейся в постхоррорные движки «Шурале». Фильм изящно и тесно сплетается и с михайловской киновселенной – Мария Мацель тут снова волшебно поет (на сей раз по-татарски и почти что без оглядки на Изабеллу Росселлини) в окружении Геннадия Блинова и других актеров, которые некогда путешествовали на солнце и обратно и катались в отпуска в октябре.

Однако, как ни парадоксально, ввиду изобилия гиперссылок и тонких – или не слишком – оммажей дебют не хочется назвать вторичным. Напротив, «Шурале» лишь выигрывает от неподдельной любви Насибуллиной к новому отечественному кино и жанровым опусам заморских хоррор-маэстро вроде Ари Астера и Алекса Гарленда, похожим образом препарировавших мифы и сказки народов мира. А также к ее супругу Дмитрию Кузнецову, он же рэпер Хаски, который без объявления войны выходит из тьмы ночной в забористом камео, что выглядит даже эпичнее его краткого монохромного визита в прошлогоднее «Искупление». Как результат, личная история, так же лично и страстно обыгранная сквозь уже знакомые оптики, складывается не в монстра Франкенштейна, а в чарующий калейдоскоп. 

Калейдоскоп снов и воспоминаний, в котором, словно в медитативной темной сказке для взрослых, превалируют ласкающие взор бирюзовый и малахитовый и тактильно приятные текстуры лесного ландшафта. Во снах тех можно разглядеть и белого коня, который, пусть и без принца в седле, рассекает рощу, еще не до конца пущенную под беспощадные лезвия деревообрабатывающего станка. Равно как и исполненные в таких же чистых и светлых оттенках устремления постановщицы, которая прислушалась к шепотам и крикам леса и с достоинством прошла курс молодого бойца по обе стороны хваткой камеры. И при этом не разгневала лесного духа, что зовется шурале, а своими тонкими руками, воздетыми к ночному небу, воспела силу и мощь его длинных хватких ручищ, бережно укрывающих кусты и деревья.