Кабы добра, все было бы спасено

Фестиваль «Атлас театральной России» на сцене «Мастерской «12» Никиты Михалкова» еще в января этого года создан для того, чтобы познакомить московских зрителей с лучшими постановками региональных театров и показать скептикам и снобам, что талантливые, оригинальные и даже революционные спектакли ставятся не только в двух наших столицах. И «Идиот», которого привез на смотр Алтайский краевой театр драмы им. Шукшина, – яркий пример того, ради чего «Атлас» и затевался.

Роман Достоевского невероятно сложен, однако это не отпугивает режиссеров, и его сценическими версиями никого не удивить (например, в Театре Пушкина три месяца назад состоялась премьера «Идиота» в постановке Сергея Тонышева). Однако режиссеру Артему Терехину, с прошлого сезона возглавляющему Алтайский театр драмы, удалось найти к великому произведению свой, совершенно новый подход.

Поводов это утверждать сразу несколько. Во-первых, спектакль невероятно кинематографичен и смонтирован как фильм. Начинается он с конца: полицейские обнаруживают труп Настасьи Филипповны (Алина Боярчукова) и сидящего рядом в полнейшем ступоре странного молодого человека. После оказывается, что это никто иной, как князь Мышкин (Михаил Адам), который повторяет как мантру «Кабы добра, все было бы спасено». Когда того все же удается разговорить, он пускается в подробнейший рассказ о том, что произошло с момента его прибытия в Санкт-Петербург из Швейцарии.

Дальнейшее автоматически превращается в один большой флэшбек с несколькими возвращениями в реальность, в которых полицейские (их, стоит отметить, в романе нет – их Терехин позаимствовал из «Братьев Карамазовых» и «Преступления и наказания») деловито, но откровенно нехотя расследуют обстоятельства преступления. Большую часть действия Мышкин так и сидит в правом углу сцены, тогда как мы видим другого князя. И да, вы все поняли верно: в спектакле сразу два Мышкиных. Поначалу они действуют последовательно, а в начале второго действия в тандеме и даже говорят хором, что лишь усиливает эффект накатившего на князя безумия. И это во-вторых.

В-третьих же, второго Мышкина играет Елизавета Арзамасова, которая специально приглашена Терехиным на эту роль, ради чего летала в Барнаул на репетиции, а теперь летает, чтобы сыграть спектакль. Причем концепция постановки настолько заточена на нее, что у актрисы нет дублера. И идея взять на мужскую роль женщину, сколь эпатажно бы она ни выглядела, имеет под собой глубокий смысл.

Князь Арзамасовой совершенно андрогинен – как Орландо в исполнении Тильды Суинтон в одноименном фильме Салли Поттер. Он не только не мужчина – он как бы и не человек вовсе. Скорее, некая божественная сущность, Орфей, сошедший в Ад. Его нездешность, несвоевременность, непохожесть на кого-либо еще ярче подчеркивают несовершенство окружающего его мира.

В исполнении актрисы он говорит быстро, словно боится не успеть, при этом сбивчиво, аритмично. Столь же странно – семеня, втянув голову в плечи и сгорбившись – он передвигается, одетый в мешковатый костюм и котелок, под которыми прячутся прекрасная женская фигура и длинные волосы. Игра Арзамасовой филиграна и способна удивить тех, кто знает ее исключительно по «Папиным дочкам».

Кстати, если подумать, смысл есть даже в том, что режиссер (с которым, надо сказать, Лиза уже работала в Театре наций над спектаклем «Любовное настроение» по мотивам фильма Вонг Кар-Вая) решил пригласить в Барнаул актрису из Москвы, как бы ни было обидно местным артистам. Как Мышкин – чужак, приехавший в Петербург, где он никогда не был и никого не знает, так и Арзамасова – не своя ни в Барнауле, ни в Алтайском театре.

Впрочем, было бы неправильным утверждать, что «Идиот» – эдакий бенефис московской примы. В распоряжении Терехина оказалась довольно сильная труппа. В спектакле особенно выделяются совершенно феерический перформанс Константина Кольцова в роли Фердыщенко и тонкая игра опытнейшего Георгия Обухова в роли генерала Иволгина. С весьма непростым вызовом уверенно справились и Артем Казаков и Алина Боярчукова, которым достались роли Парфена Рогожина и Настасьи Филипповны.

Нельзя не отметить и сценографию, которую удалось в полном объеме показать в Москве. Это и активно использующаяся в спектакле крутящаяся сцена, и броские декорации – прежде всего, ярко-красные диваны, навевающие ассоциации (причем, едва ли случайные) с «черным вигвамом» из «Твин Пикса», и дюжина технологичных ламп, в некоторых сценах светящиеся над головами героев как нимбы. Собственно, кроме них художник-постановщик Николай Слободяник задействовал лишь пару десятков стульев и свечей. В основном, сцена погружена во мрак: в аду света нет.

Финал спектакля позволяет в последний раз вернуться в реальность, где мы видим князя, опустошенного смертью женщины, которую он пусть и любил лишь из жалости, но которая была единственным смыслом его существования. Эпилог романа, в котором Достоевский рассказывает о том, что случилось потом, вложен в уста Елизаветы Прокофьевны, пришедшей навестить Мышкина. Она молит о его исцелении и просит вернуться. Вернуться в жизнь. Вот только слышит ли он ее?