«Гори, гори, моя звезда» в Театре на Бронной: Зрелищное испытание на верность идеалам

В Театре на Бронной (сцена на Стромынке) выпустили спектакль-аттракцион «Гори, гори, моя звезда», который повествует о вечном конфликте автора, неспособного существовать без творчества, и власти, подчас решающей более насущные вопросы. Тренд не сказать, что новый, но нынче популярный – в столичном МХТ имени Чехова его поддерживают «Кабала святош» и «Дон Кихот», в петербургском «Ленсовете» – «Театральный роман». И, как выясняется, намыкавшийся в свое время Михаил Булгаков – не единственная фигура, которую можно поднять на щит искусства.

Так, Нина Чусова обратилась к киносценарию Александра Митты, им же переработанному в фильм со звездным актерским составом: Олег Табаков, Олег Ефремов, Евгений Леонов, Леонид Куравлев и совсем юная Елена Проклова. Впрочем, от киноверсии премьерную постановку многое отличает. В первую очередь – четкое следование драматургическому материалу, который, как это ни странно, значительно расходится с тем, что увидел советский зритель в 1969 году.

Кроме того, Чусова не бездумно перенимает чужие идеи, а ищет собственный язык, из-за чего некоторые эпизоды теряют прежнюю символическую окраску или приобретают новую. Значение имеет и сугубо театральный фактор «здесь и сейчас», помноженный на возраст артистов: на результат явно заряжены они сами и их герои, и идеологический импульс в этом рвении играет не самую важную роль. Единственное исключение – Владимир Искремас (Никита Худяков), отъявленный максималист, который отрицает в искусстве любую пошлость и смело верит в то, что оно должно менять жизни людей к лучшему.

Безоглядная уверенность в собственном предназначении и приверженность революционным идеалам застилает ему глаза, а наивная смелость граничит с помрачением рассудка. Герой упорно не замечает трагической неопределенности, царящей вокруг: заезжая в южный городок Крапивницы образца 1920-го, он довольствуется крышей над головой, а по какой именно причине дом пустует, его совершенно не интересует. Столь же молниеносно он намерен занять здание театра, где местную публику развлекает его абсолютная противоположность – Паша Иллюзионист (Рустам Ахмадеев с роскошными усами), неустанно крутящий ручку волшебного синематографа. Тот давно уяснил простую истину: единственный способ выжить – научиться трактовать историю на чужой лад. То есть подстроиться под обстоятельства. 

Тем более что меняются они чрезвычайно быстро – городок попеременно занимают то красные, то белые. В ревком, где властвуют комиссар Сердюк (Иван Тарасов) и бывший учитель Охрим (Дмитрий Гурьянов), по-прежнему не выпускающий из рук подобие указки, Искремаса притаскивают после того, как он в запале поджигает театральный занавес. В штаб белой контрразведки он попадает уже по прямой наводке: несчастного режиссера с порога встречают требованием оперативно соорудить какой-нибудь дивертисмент, отряжая на помощь двух фактурных певичек. Зеленые до поры до времени остаются вне поля зрения, но и с их точкой зрения герою придется столкнуться – буквально под дулом пистолета.

А еще есть простой народ, уставший жить в условиях повального дефицита и постоянной опасности быть застреленным: неудивительно, что Шекспир людям до лампочки, если керосинок не завезли и есть нечего. В стесненных условиях живет безмерно талантливый художник (Александр Семенов) и его жена (Анастасия Тереля), бездомной собачонкой прибивается к приезжему интеллигенту сиротка Крыся (Варвара Сурсанова), в царские времена прислуживавшая польским господам.

Спектакль вообще густонаселенный, причем каждый способен в нужный момент и особенность говора не потерять, и песню подхватить – особенно потрясает тот самый романс в исполнении штабс-капитана: до поступления в театральный Богдан Жилин занимался академическим вокалом, и это чувствуется. А массовые музыкально-танцевальные номера добавляют происходящему почти площадной размах, даром что сцена напоминает одновременно греческий амфитеатр и цирковую арену – к тому же частично вращающуюся.

Во всех смыслах авангардное пространство – спектакль идет в здании рабочего клуба, построенного выдающимся архитектором Константином Мельниковым в 1929 году, – задействовано по максимуму. Например, живой оркестр (стоит отметить любопытнейшую аранжировку «Танца рыцарей», но есть и другие приятные сюрпризы) размещается на зрительном балконе, причем некоторые музыканты взбираются на высоту четвертого этажа по металлическим конструкциям, минуя лестничные пролеты.

Под потолок – словосочетание «витать в облаках» в спектакле приобретает вполне физическое измерение – взмывают и артисты, чья основная специальность все же драматическая, а не цирковая, и настоящие мастера своего дела. Выделяется воздушная гимнастка Ирина Дрожжина, которой удаются и головокружительные пируэты, и даже седлание красного коня. Фантазийный подход вообще смягчает зверства гражданских распрей, хотя насилием здесь не гнушаются: выстрелы звучат часто, и в определенный момент все же принуждают проснуться даже самых упертых. И наконец, отринуть не только детское видение мира, но и сопутствующую ему инфантильность – манипуляции, совершенные без злого умысла, все равно имеют свои последствия.

Процесс изматывающих репетиций, сведенный к выразительному шаржу, позволяет причислить премьеру к ряду замечательных спектаклей, приоткрывающих завесу большой театральной тайны. А еще отсылающих к дореволюционной практике кафешантанов, птице на подмостках более редкой. Но и кинематографическая природа находит в ней свое отражение: от трансляции реальных экранных зарисовок и видеоарта, позволяющего на глазах изменяться картинам, написанным в стилистике Кандинского и Малевича, до трюков в режиме слоу-мо.

«Гори, гори, моя звезда» не только не скрывает своей театральной природы, но и выставляет ее напоказ, удачно оперируя меташутками (в конце концов, неймдроппинг тоже можно назвать старинным приемом) и визуальными спецэффектами. Но к пустому развлечению постановка точно не тяготеет, недвусмысленно подсвечивая мысль о том, что любой фанатизм не доводит до добра. На содержательную часть напирают и сами актеры, не оставляющие без внимания зрительный зал: прямой и открытый взгляд можно поймать достаточно часто, и пересечение двух действительностей – искусственно созданной и настоящей – можно счесть отдельным фокусом, заставляющим крепко задуматься.