«Цербер»: Убийства, декабристы и Пушкин

«Цербер» заставил себя ждать задолго до премьеры. Во-первых, сериал победил на фестивале «Пилот», где за последние годы сложилась весьма конкурентная среда. Во-вторых, занятые в проекте звезды подогревали интерес к своим ролям – Александр Горбатов, например, признался «КиноРепортеру», что ему пришлось играть немого персонажа. В-третьих, интриговала сама концепция: в Петербурге 1826-го смешалось все и вся – маньяки и декабристы, император и Пушкин.

Пока что на онлайн-платформе вышел четырехсерийный продюсерский вариант, однако на премьерном показе постановщик Владимир Щегольков пообещал «когда-нибудь выпустить скучную режиссерскую версию». После просмотра двух эпизодов воодушевление, вызванное этими словами, сменяется тревогой: скучным хочется назвать именно купированный вариант. В глаза бросаются резкий монтаж и бесконечные затемнения, невнятные сюжетные линии и путаница в персонажах, приближенных ко двору.

Ритм при этом плотный: слушания по делу заговорщиков перемежаются с императорским маскарадом, убийства происходят часто (в кадре – в основном красочные последствия), да и сам душегуб быстро являет себя миру. Следствие, впрочем, топчется на одном месте, и это чувство изнурения быстро передается зрителю. Не способствует погружению и атмосфера – в «зимних» сериях воздух ощущается спертым, побочных вопросов возникает куда больше, чем ответов, а отдельные сцены вызывают недоумение напополам с изумлением.

Иные эпизоды выглядят как намеренная стилизация, лишенная всякой органики, – притом что определенный уровень иронии присутствует и в сценарии, и в визуальном ряде, эта искусственность сбивает с толку. О том, что лучшее – враг хорошего, напоминает и возведенный в абсолют эстетизм. Результат парадоксальный, если учесть, что с задачей «сделать красиво» авторы справились на сто процентов.

Характерности у героев тоже хоть отбавляй: Александру Горбатову (его Дмитрий Ушаков – инвалид войны) есть, что играть с его нервом, а Евгений Цыганов, исполняющий роль графа Витта, прекрасен в привычном амплуа уставшего циника – здесь он спит с двумя пистолетами на груди и тоскует по ушедшей возлюбленной. Важная дама только одна (Вера Колесникова играет реально существовавшую музу Пушкина Каролину Собаньскую), зато кавалеры вокруг нее – как на подбор.

Несколько разбавляет стылую атмосферу юмор – за него в основном отвечает прибывший из купеческой Москвы Лавр Петрович (неузнаваемый Тимофей Трибунцев) и его некомпетентные подручные (Владимир Крылов и Кирилл Кяро, то и дело демонстрирующий гнилые зубы). В сценах с их участием заложен и физический юмор (неловкий осмотр места преступления и двухдневное празднование в кабаке), и мемные ситуации вроде «наелся и спит», и смешение высокого и низкого стилей: в одном кадре звучит «милостивый государь», а в другом Трибунцев со свойственной ему экспрессией кричит оппоненту «в жопе у него посмотри».

Совершенно иначе смотрятся два последних эпизода, действие которых происходит летом. Когда герои наконец оказываются на свежем воздухе, кажется, что все вокруг них оживает. Во-первых, заложенные ранее намеки на столкновение личного и общественного выходят на первый план. Во-вторых, становится очевидной расстановка сил, а ненужные факторы вроде «сумасшедших элегий» постепенно вытесняются из поля зрения. Остается чистая мотивация и сила духа. В-третьих, возникает пространство для маневров – как внешнего свойства (дуэли на пистолетах и яростные погони), так и внутреннего.

Во всей полноте раскрывается, например, главный герой Александр Бошняк (Сергей Марин с непривычно голубыми глазами). До этого момента он успел посидеть в Петропавловской крепости и приблизиться к императору, однако в обоих случаях выглядел скорее жертвой обстоятельств. Настоящий характер этого человека, его хладнокровие и чувственность, злость и приверженность, проявляются только сейчас.

Но самообладание теряет не только он, и эта капитуляция перед чувствами и страхами ярко проявляется на лицах, снятых крупных планом. С Витта наконец слетает холодная учтивость, в глазах Ушакова – паника, беспомощность и стыд, в голосе Бошняка – дрожь и неуверенная, отчаянная попытка торга. Торга невозможного и обреченного, что он и сам прекрасно сознает.

Романтизм эпохи вообще раскрывается во всей красе – ожившие штампы больше не выглядят плоскими, исторические анекдоты смотрятся уместно, а слова о чести, долге и верности не отдают фразерством. Отдельное удовольствие – наблюдать за тем, как авторы заигрывают с исторической фабулой, предлагая свой взгляд на необходимость лжи и природу власти, силу любви и обоснованность сомнений. И конечно, на грань, переступать которую человек никогда не должен.

Красота кадра же усилена уже не пышными интерьерами, а самой Россией, простирающейся на тысячи верст. Ретивые кони исчезают в густых туманах Псковщины, далеко на восток бредут осужденные каторжники, а на лицах влюбленных играют последние лучи заката. И такая красота, стоит отметить, выглядит куда роднее и пронзительнее.