«Бег» в Городском театре: Ночь закончится с собою наедине

Этот год для поклонников Булгакова-драматурга выдался особенным. Помимо 135-летия со дня рождения самого Михаила Афанасьевича, столетие празднуют «Зойкина квартира», премьера которой состоялась в Театре имени Вахтангова, и сценическая версия «Дней Турбиных», вопреки всем обстоятельствам появившаяся на сцене МХТ. Тогда же, в 1926-м, Булгаков приступил к созданию «Бега», еще одного произведения о разгроме Белой армии, многие офицеры которой вынуждены были бежать – сначала в Константинополь, а затем и в Европу, оставившую их без обещанной поддержки.

Работа по очередному заказу Художественного театра велась на протяжении нескольких лет, но если «Турбиным» Сталин фактически подарил сценическую жизнь, то «Бег» был признан им антисоветским, и при жизни автора не только не ставился, но и не публиковался.

А вот в нынешнем веке к пьесе обращаются часто. Собственная, весьма лаконичная версия в этом сезоне появилась у Санкт-Петербургского городского театра. В рамках театрального фестиваля «135 лет Мастеру» ее даже успели привезти в столицу и сыграть в Музее-театре «Булгаковский Дом». Однако «КиноРепортер» предпочел увидеть «Бег» на родной сцене, поскольку именно там из эскиза-победителя режиссерской лаборатории он вырос в полноценый двухчасовой спектакль.

Сюжет режиссер Антон Корнилов оставил без изменений, хотя и пустил под нож некоторые несущественные детали. Например, смысл весьма сардонической, но лишенной пояснений фразы об Александре Македонском от непосвященного зрителя ускользнет. С другой стороны, авторы остаются верны тексту оригинала: от реплики про пылающую в Киеве Лавру (правда, в несколько ином контексте) до пустякового, в общем-то, эпизода на корабле, где Хлудов (Никита Сухарев) решает угостить маленькую попутчицу леденцом.

Монолог, рассчитанный на пару предложений, артист превращает в интерактив, одновременно ломая четвертую стену и демонстрируя свойственную герою хватку. И если взгляд мягкосердечного Голубкова (Андрей Нечаев) при желании можно проигнорировать, то цепкий хлудовский стряхнуть с себя не выйдет: счастливчику из первого ряда волей-неволей придется нарушить непреложное правило – не брать сладостей из рук незнакомцев.

Несмотря на камерность – свои условия диктует пространство особняка, в котором располагается театр, оригинальному произведению постановка наследует и в тональности. Очевидна, например, булгаковская ирония, которую легко потерять, если слишком увлечься выведением трагических событий. Чего стоит хотя бы выразительное недоумение Хлудова, невольно выслушивающего жалобу на себя самого, или напускная развязность Чарноты (Владимир Поднозов), разгуливающего по Парижу в подштанниках, что еще больше подчеркивает трагифарс ситуации.

Острохарактерность генерала почти превращает его в паяца: спасаясь от красных, он кутается в старое тряпье и щеголяет накладным носом, который поначалу кажется временной уловкой, но на деле оказывается частью авторского замысла. А заодно усложняет актерское существование – играть приходится буквально превозмогая внешние обстоятельства. Высота покоряется: оказавшись в Константинополе, Чарнота проявляет себя не только как заправский импрессарио, ловко меняющий слова в песне про полюшко-поле, но и как талантливый исполнитель, который не упустит возможности похвастаться личными подвигами.

Так, он разыгрывает настоящее представление с помощью собственноручно сшитых кукол-«чертей», среди которых есть и его крохотная копия. Сценой для фигурок служит хлебница – казалось бы, дешево и сердито, но сухая ремарка о том, что Чарнота отбил Корзухину (Анна Христич) у ушлых контрразведчиков, вдруг оборачивается необычайным зрелищем. Впрочем, обманываться не стоит: растянутый за спиной генерала занавес все равно отрезает его от бурлящей там жизни. А вот за его злоключениями активно наблюдают – в прорехах возникает то любопытный глаз, то губы, складывающиеся в издевательскую усмешку.

О невозможности достучаться до ближнего, даже оказавшись с ним по одну сторону баррикад (в конце концов, речь идет о Гражданской войне), говорит и зеркальный лабиринт, в глубине которого постоянно оказываются герои (сценография и костюмы – Александр Якунин). Подернутые патиной пластины отражают не только дрожащее пламя спичек, но и протянутые к подступающей темноте руки. И когда кажется, что все, что они нащупают, – это холодное стекло, помощь извне все-таки приходит.

Для большинства из героев редкие минуты сплочения – не только возможность проявить человечность, не покривив при этом душой, но и единственный шанс ненадолго вырваться из ловушки, в которой они заперты с собственным отражением.

Больной совестью Хлудова оборачивается убитый им вестовой Крапилин, трагически невидимый для всех остальных. Его вообще окружают призраки. За одного из них он, кажется, принимает и тяжело переболевшую Серафиму, напрасно пытающуюся разогнать тьму, заключив его в горячие объятия. Как к плоду воображения к ней поначалу обращаются и другие, но обреченность Хлудова бесспорна во всех отношениях. Именно ему, молодому еще человеку, принадлежит полная фатализма реплика о том, что «нас никто не любит, и из-за этого все трагедии».

А тьма все разливается, съедает любые очертания, усиливает ощущение пустоты. До ближайшей стены всего несколько метров, но в непроглядной мгле, окружающей героев, скрывается широчайший фронт проигранных ими битв. А заодно – напрасные жертвы, выворачивающее душу ожидание, нерастраченную, несмотря на все зверства злость. Не восемь лихорадочных снов – беспрерывный кошмар, который всегда с тобой, сколько бы границ ты не пересек.

Изредка сумрак рассеивает паровозный фонарь, но и он не приносит облегчения – только слепит, словно лампа в комнате допросов. И даже луна оборачивается фонарем, в мертвенном свете которого мерно раскачиваются повешенные. Зверства недавнего прошлого вторгаются в настоящее закадрово, но из-за чего градус психологического напряжения только растет. 

Мрачное впечатление производит и капающая с потолка вода, чей стук о металлические ведра отдает гулким, повторяющимся эхом – не то снова застенки, не то жилище, пришедшее в негодность. Некоторые, впрочем, не замечают «бытовых неудобств»: в Люське (Анастасия Шалыгина), уставшей тянуть на себе двоих взрослых людей, включая мужа, страсть к жизни очевидна. А Корзухина (Игорь Дудоладов), отказавшегося от супруги еще легкомысленнее, ведет вперед, к долгой и счастливой жизни, ослепляющий азарт.

В призрачном, словно ненастоящем пространстве, они предстают фигурами прагматичными и категорический отказ от Родины обменивают по самому выгодному курсу. Но если в Люське еще можно разглядеть искреннее сочувствие к бывшим соотечественникам, то Корзухин, запрещающий пускать русских на порог, настолько жалок, что вместо гнева вызывает только презрение.

При этом от громких заявлений создатели постановки отказываются – за себя говорит материал. В котором потеря дома трактуется как личная и национальная трагедия, а вызванная ей разобщенность (потому что внутри каждого – выжженная земля) как почти неизлечимая болезнь. И процесс примирения с ней может оказаться не менее болезненным и безрассудным. Так, мощнейший эффект в финале производит оставленная в руках Серафимы шинель Хлудова, выбравшего возвращение домой вопреки всему – даже здравому смыслу.