«Бесы» едут из Петербурга в Москву

В середине мая Санкт-Петербургский Городской театр во второй раз привезет в Москву «Бесов». Для жителей столицы это исключительная возможность увидеть в роли Верховенского-старшего Константина Плотникова, который в последние месяцы окончательно обосновался в городе, переложив петербургский репертуар на плечи коллег. «КиноРепортер», впрочем, специально ездил на Неву (буквально – особняк, в котором размещается театр, выходит окнами на Английскую набережную), чтобы увидеть спектакль на родной, предельно камерной сцене.

На ней, лишенной и цвета, и мебели – почти всего, кроме глубины пространства, – размещается всего пять человек. И в этом можно было бы заподозрить отсылку к бунтовской «пятерке» под руководством Петра Верховенского (Дмитрий Хасанов). Если бы не одно «но»: о поджогах и убийствах почти не говорят. Равно как о подпольных типографиях и дестабилизации общества – все это остается где-то за пределами темной комнаты. Революция здесь – суть внешнее от внутреннего, а смута в первую очередь в душах, а не умах. Хотя, кажется, способности трезво мыслить тоже лишены многие.

Отсечены и все женские персонажи. О покровительнице Ставрогиной с щепетильным содроганием, в котором нежность смешивается с оскорбленным достоинством, лишь однажды вспоминает Степан Трофимович (Игорь Дудоладов). О нарушении его привычного существования – ни слова, из-за чего все выглядит незыблемым и будто бы прежним; только мечты о будущем отравлены. Чего, впрочем, достаточно, чтобы жизнь превратилась в беспросветный ад. Встревоженный Шатов (Денис Большев) не использует имя супруги даже в качестве предлога для публичной пощечины, а о ее незримом присутствии мгновенно забывает, пораженный счастливой мыслью о рождении нового человека.

О законной избраннице Лебядкиной, нарочито юродствуя, говорит смертельно уязвленный Николай Ставрогин (Вячеслав Коробицин). Он же, едва выдерживая внутреннее напряжение, с совсем другими чувствами рассказывает о Матреше, которой принес и духовную, и физическую погибель. Елизавета Николаевна и Дарья Павловна не упоминаются вовсе, отчего любовная интрига начисто срезается. Как, собственно, и политическая: героев – и в первую очередь два поколения Верховенских – по разные стороны баррикад разводят не идеологические пристрастия, а нечто куда более глубинное.

Из-за этого «Бесы» приобретают еще более ощутимое сходство с «Отцами и детьми». Его усиливает одежда, стирающая временные условности: так, Петр Степанович, человек действительно приятной наружности, заявляется к отцу в кожаном плаще, расписанных кедах и серьгой в виде креста. У зрителя насмотренного невольно возникает ассоциация с недавней постановкой в Театре наций, действие которой Семен Серзин перенес по времена Перестройки, санкционировав аналогичный наряд и для своего Базарова. Вот только премьера «Бесов» состоялась на пару лет раньше.

Спектакль Федора Климова решен в аскетичном формате разговоров о важном – эта концепция заявлена самими авторами, но порой диалоги превращаются в монологи, требующие скорее мысленных ответов от зрителей. На громогласную реакцию рассчитывает разве что Верховенский-младший, и то не слишком всерьез. Он здесь – по-прежнему мелкий бес, вот только такой же потерянный, как и остальные: фразу «Наше время пришло!» произносит уверенно, а что с ним делать, этим временем, не имеет никакого понятия.

И, пожалуй, как и все, Петр Степанович увлечен исканием бога. Правда, идея эта у него, как и у многих, приобретает извращенный вид: идола он ищет и не может отыскать на земле. Сначала разочаровывается в фигуре, которую никак не может постичь – инфантильном и слабохарактерном отце, чья чувствительность принимает чудовищно искаженные формы. Затем пытается обрести его в виде друга и союзника Ставрогина – и, получив насмешливый отказ, приходит в ярость. К убийствам же (ключевое решено почти интимно, без привычно оглушающих выстрелов, что производит особенно жуткий эффект) прибегает, даже не отрицая истинной причины – обиды, лелеемой сквозь годы и расстояния.

В этой интерпретации Верховенским движет обжигающая ревность и нестерпимая потребность преодолеть отвержение: если попытка прикоснуться к чужому величию раз за разом проваливается, нужно заложить основы собственного. Именно желание доказать свою состоятельность толкает Петрушу на подвиги: его глобальная цель – не пошатнуть устои, а привести окружающих в ужас и заставить признать его авторство, а значит – столь долго и упорно отрицаемую незаурядность. Из-за этого акцента его манипуляторская природа словно отходит на второй план, открывая нечто, до сих пор бывшее на виду, но теряющееся за счет россыпи других факторов, преимущественно внешних.

Непривычно человечен и Ставрогин, в чьей уверенной браваде об умении держать себя в руках с первых минут заставляет сомневаться играющий его Коробицын: человек слаб, и с богом ему тягаться не дано. Николай Всеволодович, кажется, и сам пришел к этому пониманию – во всяком случае, он открыто признает собственную ничтожность и не отрицает праздности. Но какими глазами он смотрит на Шатова, когда тот заговаривает про возможное спасение, какая надежда вспыхивает в его обреченном, но все еще гордом взгляде! Очевидно и его влияние на окружающих, порой совершенно случайное, и их ответная реакция на его своеволие – вечное недовольство решениями, нежелание прощать ошибки, наконец, стремление поднять его, обычного человека, а отнюдь не байронического размаха фигуру, на свои знамена.

Трагедии происходят из-за того, что ожидания никак не сходятся с реальностью – от частных случаев, вроде дуэлей, до великих абстрактных идей, которые случайно или намерено перевираются, трансформируются, превращаются в химер с одной лишь целью – принести своему носителю подобие покоя. И искреннюю, безусловную приверженность ей невозможно скрыть. Так, почти блаженным человеком, задумавшим самое страшное преступление против бога, выглядит Кириллов (Кирилл Стратий). В его облике читается уверенность, которую при всей странности поведения нельзя назвать нездоровой. И все ожесточение Шатова, совсем еще юного, слетает с него в ту же секунду, как он произносит заветное слово: «Верую!..»

Сюжетный каркас постановки пересобран с умом – переходы плавные и бесшовные, а смена адресата уместная, хотя выдерживать зрительный контакт на расстоянии пары метров выходит не у всех. Называть «Бесов» легкой для восприятия постановкой в любом случае лицемерно, хотя создатели спектакля приложили все усилия, чтобы упростить этот процесс: философские изыскания невозможно воспринимать, отвлекаясь на внешние факторы, а потому визуальные, световые и музыкальные решения (в последних особенно много контрастов – от почти церковного пения до чтения рэпа и нетленной композиции The Doors) работают точечно и эффективно. И даже то, что в иных случаях могло бы показаться пошлым символизмом, за счет лаконичной обстановки производит обратный эффект – на какой еще сцене увидишь заросли борщевика и парящие в воздухе аквариумы?