Губернский театр продолжает удивлять.
В Губернском театре с помпой представили последнюю новинку сезона – «Женитьбу Фигаро» в постановке Аллы Решетниковой. Главный манок здесь – разумеется, Сергей Безруков, который спустя 17 лет после спектакля в МХТ имени Чехова играет уже не энергичного слугу, а властного господина. Однако премьера получилась настолько сложносоставной, что рассуждать о ней с одного только ракурса попросту незаслуженно.
Начать с того, что в «Женитьбе Фигаро» очевидна ДНК Губернского театра. Алые всполохи в костюмах и танцы с элементами корриды отсылают к задорной стилизации «Собаки на сене». Частые выходы в зал – к «Капитанской дочке», особенно радующей первые ряды, великодушно записанные в непосредственные участники событий. Видеопроекция гобеленов, не сразу открывающих свою двойственную природу, – к высокотехничному «Ревизору».
А покорно примеряющий юбку и чепец Новышев-Керубино – к совсем недавней «Двенадцатой ночи», где ему приходится переодеваться в куда более изысканные и тяжеловесные наряды. И это не говоря о Сергее Вершинине, чей облик от спектакля к спектаклю становится все эксцентричнее: на этот раз он – Базиль, и носит жемчужную серьгу и бриллиантовую брошь.
О театральной, то есть притворной природе регулярно напоминает не только ее ключевой символ – маска, которую можно отыскать над сценой, но и сами артисты. Давно выросший из должности мальчика на побегушках Фигаро (Степан Куликов), кратко пересказывающий свою биографию, вдруг останавливается на полуслове и советует прочитать «Севильского цирюльника». А затем и вовсе взрывается веселым негодованием в адрес господина, требующего заслуженный отдых: «Только что антракт был, ты на стуле сидел все время!»
Юмористический прием, смешивающий личность и роль, явно рассчитан на импровизационные включения – от злополучной «не той двери» до шутки про Кузьминки, где располагается театр. Хотя заложены в постановку и очевидные подмигивания, вроде «наш любит, когда все четко». А привычная водевильность, помимо бесчисленных шуток, усилена музыкальными и хореографическими номерами, пышность которых ближе к финалу растет в геометрической прогрессии – карнавал в саду вполне мог происходить при королевском дворе.
Над Альмавивой, кажется, в самом деле никто не властен – все его развлечения проистекают уже не из пресыщенной скуки, а вседозволенности, толкающей его дальше. Он – ребенок, который хочет всего и сразу, а от ответственности бежит как от огня. Постоянно прощупывающий границы, не встречающий отпора и шагающий дальше в состоянии, парадоксально близком к безотрадному. В исповедальном признании граф говорит, что и сам не знает, для чего это делает – первоначальная цель давно забыта.
Этот дополнительный контраст – взрослая рассудительность Фигаро, готового отстаивать свое едва ли не с оружием в руках (для человека без роду и племени, положившего жизнь, чтобы добиться нынешнего расположения, желание естественное) и инфантильная капризность графа, покусившегося на святое, – работают сразу на нескольких уровнях. Например, создают неожиданную параллель с линией Керубино, которому «невинные шалости» прощают как раз в силу возраста.
Безруков играет неприятного и неудобного персонажа через острохарактерность, вызывающую в зале непременные смешки, а то и гомерический хохот. Играет через бесцеремонность, видимое отвращение, жестокое обесценивание. Он требует, чтобы его в буквальном смысле носили на руках, капризно топает ногой, возмущенно дует в охотничий рожок и без лишних раздумий открывает огонь, причем исключительно по живым мишеням.
Его самоощущение не подлежит ни малейшему сомнению: пока остальные довольствуются ролями насекомых, он мнит себя хищной птицей – и если в первом акте всего лишь щеголяет в камзолах с перьями, во втором уже цепляет на себя настоящий клюв и когти. А плащ графа, стелющийся по всей сцене, не просто заполняет пространство, но и становится символом его всепоглощающего главенства.
Ему жизненно необходимо оставаться единственной звездой, и в момент обретения Фигаро семьи – пронзительный, навсегда переворачивающий жизнь человека – он намеренно отпускает шуточки про Санту-Барбару и переглядывается со зрителями, заставляя слугу, лишенного опоры и благоволения, метаться еще отчаяннее.
Он ведь и в зал уходит ровно с той же целью – перетянуть на себя всеобщее внимание. И ослабляет эту нить только когда сам находит что-то любопытнее окружающей среды – в этом смысле показательны его перешептывания с Базилем. Оба, кстати, делят на двоих вредную привычку, и сигарета, деталь сугубо злодейская, без слов говорит о реальном отношении к персонажам.
Вспыльчивость мгновенно выдает реальные настроения графа, а показная манерность, навевающая ассоциации с мхатовской «Кабалой святош» (постановки роднят и мегаломанские декорации), слетает с него в мгновение ока. Но и здесь артист не упускает возможности поиздеваться над своим героем: стоит пальцу соскользнуть со спускового крючка, как Безруков с видимым удовольствием делает Альмавиву смешным и жалким – снова, но уже по-другому.
На последний пункт работает и непонимание графом своего положения: он ходит по краю пропасти не моральной, а вполне физической, и будь у пьесы другой жанр, падение было бы неизбежным. Самое время вспомнить, что терять голову можно не только от страсти: в передвижной лестнице считывается ломанный металл баррикад, в опускающемся занавесе – лезвие гильотины, а в аверсе гигантской монеты – голова, скатившаяся с плахи.
Еще эффектнее звучит внезапное, как бы необязательное признание графа в любви к супруге, примиряющее героя не только со двором, но и со зрителем. Оказывается, не такой уж он и плохой человек… И это, кстати, по Бомарше – на текст классика никто не посягает. И хотя перевод Николая Любимова местами адаптирован и остроумно русифицирован, в определенном смысле исполнители становятся заложниками привычных архетипов.
В конце концов, дворцовую ограду, изображенную на кулисах, тоже можно трактовать по-разному: от места, где каждый должен играть свою роль, до золотой клетки, в которой оказалась несчастная Розина (Наталья Шклярук), уже не знающая, как привлечь внимание мужа, и куда менее соблазнительного силка, в который попалась Сюзон (Александра Кульбарисова). Она, прагматичная под стать жениху, пожалуй, единственный человек на сцене, существующий в чуть иной тональности – пока остальные так или иначе ломают комедию (и делают это на высшем уровне), она пытается выйти из затруднительного, однозначно трагического положения, при этом спасая не только себя, но и честь своих близких.
«Форма ладно, было бы содержание», – отмахивается в какой-то момент Альмавива, и именно этим ценна премьера. Которая одновременно представляет собой и профессиональный мастер-класс, и зрелищный аттракцион, наполненный актуальными шутками и философскими умозаключениями. Губернский театр снова выпустил хит, который, к тому же, будет идти в двух вариациях: в августе появится второй состав, в котором фигурируют хорошо известные по фильмам и сериалам Илья Малаков, Карина Андоленко и Олег Савостюк. А значит у спектакля появится еще одна сверкающая грань.
Комментарии