«Петровы в гриппе»: Сборник цитат по теме и вокруг нее

Английский вариант названия экранизации бестселлера Алексея Сальникова «Петровы в гриппе и вокруг него» – Petrov’s Flu на большом экране Каннского кинофестиваля играет новыми красками. Фильм идет на русском языке, английские и французские субтитры накладывают новые смыслы, гипертекстуальность, пересекаются, дают дополнительный контекст происходящему на экране: flou – по-французски «расплывчатый, нечеткий, смутный».

«Расплывчатый» Петров (как и «мутный» Боширов) стал уже именем нарицательным, среднестатистическим – таким же, как наше социалистическое прошлое, настоящее и вечное будущее. Россия существует в своем собственном измерении – пространство и время в нем сплавились в единую субстанцию, сублимировались в картинку страшного русского, заглатывающего водку крупными глотками. Превратилась в аморфную фактурную пугалку для цивилизованных иностранцев, где разделение на прошлое и настоящее проявляется не только в наличии в кадре мобильных телефонов, но и внешними факторами – прической, одеждой, моделями автомобилей, темами для разговора, манерой поведения, формой общения, запретными фразами и действиями, жизненными ценностями и целями.

Режиссер картины «Петровы в гриппе» Кирилл Серебренников, поблагодаривший современные средства связи, которые позволили ему виртуально присутствовать на премьере фильма в рамках основного конкурса, сразу же решил шокировать нежных иностранцев брошенными одним из многочисленных фоновых фриков словами «жиды», «пидорасы»… Иностранцы в шоке!

Вот оно, логово Мордора, ну или царство Аида (это же и инициалы героя Юрия Колокольникова). Как и положено, в подземном мире всегда темно, холодно, грязно и тоскливо. Интеллигентная семья Петровых – автослесарь (Семен Серзин), рисующий комиксы, библиотекарша (Чулпан Хаматова) и их сын – вынуждены сосуществовать бок о бок с человеческим отребьем, застрявшим в этом чистилище, где даже восторженные поэты-шестидесятники из «Мне 20 лет» Марлена Хуциева, беспощадно состарившись, лишились разума и доживают свой век на грани деменции.

Только благодаря живительному вирусу гриппа у героев проявляются фантастические способности и возможность полноценно проживать свое настоящее. Появляется столь модная ныне осознанность, способность к гиперфокусу, к чувственному восприятию ближнего.

Основа сюжета – это нескончаемый языческий хоровод вокруг мертвого дерева в окружении хтонических героев советской новогодней елки, под аккордеон Вивальди, к которому раз за разом, как в лабиринте, возвращаются под влиянием или под властью Эроса и Танатоса герои повествования.

Серебренников – любитель цитат, он охотно цитирует как свои произведения, так и чужие. Только в его исполнении это выглядит гротескно. Сюжетная нить теряется уже в самом начале, но периодически возникают ощущения «дежавю», воспоминания из детства, виденные фильмы, прочитанные книги, спектакли… Фильм меняет жанр и направление движения как сумасшедший гонщик на поворотах.

Вот вам «Бал пожарных» Милоша Формана, вот «Любовные похождения блондинки» (чувственная Юлия Пересильд в роли Марины), вот кусочек из «Лета» самого Серебренникова. А также смакуемая режиссером человеческая нагота, вот немного мрачного Балабанова, вот расщепление повествования и дискурса, как у Алексея Германа. Только повествование проходит тонюсенькой нитью, а дискурс врывается горным потоком.

Кажется, это может продолжаться вечно: заканчивается одна цитата – начинается другая. Понятно, что непросто внести в жесткие драматургические распорки такое аморфное произведение, как книга Сальникова, но бессистемность и острое желание залезть на броневичок создают ощущение недовысказанности, как будто важная мысль появилась и убежала, как труп из катафалка героя Николая Коляды – не случившегося Харона.