«На этой земле»: Пролетая над угрюмой деревушкой

XVIII век. У жителей маленькой и давно позабытой богом деревни не все гладко. В одной из избушек старухи разлучают близняшек: одна из них неведомо чем захворала, а виновата, мол, ее бессовестная сестра. Вскоре после приезда бродячего кукольного театра в поле находят незнамо кем убиенную дворянку. Кошмарит селение и нерадивый фантазер из беглых крестьян, который вздумал на крыши залезать и на самодельных крыльях из палок с них прыгать, – в надежде улететь прочь от всевидящего ока господ, изнурительной засухи, неурожая и предрассудков темных соседей.

Отечественный фестивальный кинематограф внезапно переживает монохромный ренессанс. Причем во всех жанрах. Вот тебе элегантный нуар «Наступит лето», где намеренная скудность цветовой палитры служит отсылкой к классике. Или дьявольски чарующий фолк-хоррор «Искупление», недавно пощекотавший нервишки гостям ММКФ борьбой как тени и света, так и зла и добра. Наконец до больших экранов добралась и мрачная историческая зарисовка Ренаты Джало, юной и амбициозной выпускницы ВГИКа, ученицы Алексея Учителя и поборницы строгого визуала.

Костюмная драма, застывшая во времени и ограниченная в изобразительных средствах, – не слишком оправданный риск для игрового дебюта. И результаты у этого грандиозного по задумке эксперимента также не столь однозначны, хоть и исполнен он со всей пылкостью и целеустремленностью начинающего автора.

Помимо российских фестивалей, «На этой земле» возили и на международный конкурс в Роттердаме, где в адрес картины прозвучало немало лестных сравнений с нетленками Андрея Тарковского (в частности, «Андреем Рублевым»), Ингмара Бергмана, Белы Тарра и других художников, чье творчество явно не для всех.

Вне всякого сомнения, не для массового зрителя снимает и Джало, отходящая от прямолинейности и заурядности не только в монохромной стилистике. Но и, например, смущающая не избалованную подобными изысками публику и звуковой составляющей своего дебюта. Вместо привычных нам монологов и диалогов здесь по большей части слышно неразборчивое многоголосие, сотканное из молитв, причитаний, ругани и старческого бурчания под нос. Лишь пару раз прерываемое ласкающими слух задушевными напевами.

При всей фантасмагоричности черно-белый опыт Джало не развлекает и сюжетом, по крайней мере, в привычном смысле слова. Лента скорее представляет собой рваный срез деревенской повседневности, нарочито безрадостной и в своей скупой событийности несколько утомительной. Словно и вправду лишенной яркости и акцентов, за которые можно мысленно зацепиться.

Впрочем, за парой-тройкой безымянных персонажей все же следишь со всем вниманием – истории (точнее, краткие зарисовки с намеками, спрятанными между строк и нечленораздельных бормотаний) о бедных сестричках и не сдающемся летуне трогают и становятся теми самыми нитями, связывающими бессюжетное действо в единую канву. А заодно дают необходимую, как солнечный свет, надежду на то, что тьма умов и сердец поглотила не всех обитателей экранной глубинки. И что остались те, кому можно вверить постройку нового мира на обломках крепостничества.

Историзм в фильме, однако, условен до предела. Наиболее подкованный зритель может только догадываться, что события происходят где-то между екатерининским Просвещением и эпохальной реформой Александра II. Но это и не столь важно, ведь Джало не планирует читать лекцию по истории и не гонится за достоверностью интерьеров, утвари и костюмов в кадре.

Медленное повествование, острые углы которого стесаны, вероятно, с особым умыслом и знанием дела, вводит в транс и создает ощущение потерянности во времени и пространстве. И рассказывает дебютантка не о превратностях феодального строя, а скорее об извечном противостоянии невежества и если не мудрости, то по крайней мере искреннего интереса. Грубо говоря, о борьбе мечтателей, мастерящих себе крылья, и тех, кто хочет любой ценой растоптать их и сжечь.

Среди всех недомолвок и не самых простых для восприятия образов на этой земле гордо реет камера Екатерины Смолиной («Свет», «Продукты 24»). Мастерски играя с полутонами, оператор то застывает поодаль от срубов и проселочных дорог в дышащих воздухом общих планах, то прячется в углу избы или за веретеном прялки. Не стараясь прилипать к лицам актеров (по большей части непрофессиональных), а скрытно наблюдая за ними, словно неведомый дух, заглянувший на огонек. Что лишь усиливает эффект этого киноопыта, чей визуал околдовывает, а минималистичный сценарий вводит в ступор.

Джало словно расстилает перед современной публикой декорированное под русскую старину поле трактовок, поистине бесчисленных и разнообразных ввиду упомянутого многоголосия и всевозможных оптических хитростей. Пусть и взмыть с этого поля вверх сможет не каждый.