«На краю света»: Якутская жемчужина по рассказу Лескова

Якутск, середина XIX века. Молодой архиерей Амвросий (Сергей Перегудов), недавно возглавивший епархию, отправляется обозревать новые владения в сопровождении отца Кириака (Сергей Занин), некогда прославленного миссионера, который 20 лет назад неожиданно отказался крестить местных жителей и за проявленное своеволие чуть не лишился сана. На последнем рубеже цивилизации героям придется распрощаться с любыми компромиссами: едва держащая тепло кибитка сменится открытыми санями, северное гостеприимство неожиданно обернется крылатым выражением про то, что человек человеку волк, а спесивые рассуждения прервет безжалостный выбор между жизнью и смертью. И самое страшное – решать не всегда придется за себя.

«На краю света» снят по одноименному рассказу Николая Лескова, написанному полтора столетия назад. Писатель уверял, что пересказывает реальную историю, развернувшуюся на бескрайних сибирских пустошах, и эта позиция вызвала бурные обсуждения не только в литературных, но и церковных кругах. Однако достоверность истории – пожалуй, самый незначительный критерий для ее художественной оценки: «На краю света» берет совсем другим. И прежде всего литературной канвой, о которой напоминает в том числе закадровый голос.

За примитивным на первый взгляд спором кроется куда более серьезный сплав из обстоятельных, глубоко принципиальных проблематик: от богословской, в самом деле опирающейся на православные каноны, из-за чего основной конфликт перестает выглядеть надуманным, до историко-бюрократической, подсвечивающий критические нюансы, которые прозаик обличал так же рьяно, как и затейливо.

Минимальный сдвиг в любой из устоявшихся парадигм грозит крахом если не всей системе ценностей, то как минимум самоидентификации. А на прочность эти конструкции проверяются едва ли не каждый час. Тем удивительнее легкость, с которой они обозначены. Вслух произносится очень немногое, что зрителя, пришедшего исключительно за арктической экзотикой, не слишком утомит, но при этом показательное для тех, кто готов воспринимать историю о выживании не только на физическом уровне.

Другой секрет мягкой адаптации тоже заложен в первоисточнике – это ирония, с которой обрисован конфликт владыки и оленевода-тунгуса, оказавшихся в одной связке. Она работает сразу в двух направлениях. Во-первых, намеренно размывает звенящую тревогой атмосферу бескрайнего Севера, гарантируя небольшую передышку по обе стороны экрана. Но одновременно и поднимая ставки – на фоне ее умиротворенного спокойствия новые испытания выглядят еще страшнее. Во-вторых, подсвечивает тщеславие, способное ослепить человека: столкновение двух мышлений – «просвещенного» и почти детского в своей наивности – подано едва ли не дурашливой манере, но жалким в своей заносчивости выглядит именно Амвросий.

О том, как его играет Сергей Перегудов, которого наконец-то можно увидеть не только на сцене «Ленсовета», но и на больших экранах, впору писать отдельный трактат: постепенно растворяющаяся в стылом воздухе гордыня Амвросия так ловко подсвечена талантливым артистом, что это не может не завораживать. Он не уходит в карикатуру, хотя и козыряет время от времени плаксиво-изнеженной интонацией, и уж точно не теряет человечности, несмотря на то, что в определенный момент отходит от нее максимально далеко.

Владыку, который в принципе далек от привычного образа патриарха, Перегудов наделяет лишь намеком на смиренную умудренность в будущем, компенсируя ее отсутствие жгучим любопытством здесь и сейчас. Причем таким любопытством, которое не развеивает его сомнения, а напротив укрепляет. Незрелая пылкость, даже направленная на благо, тоже выходит ему боком: то он хочет немедленно установить царство Божье на земле, подгоняя окружающих под свое видение (в том числе с помощью кнута), то обещает назло покрестить верного проводника Гарпуни (Валерий Саввинов). С другой стороны, он хотя бы не идет на откровенное вредительство, как ловкий авантюрист, несущий пастве водку вместо Слова Божьего.

Скован Амвросий и необходимостью по-особенному держать себя – и чинная солидность едва не стоит ему жизни. Но как только эта искусственность обнаруживает себя, становится возможным переживание, максимально далекое от рукотворного, – катарсис.

Дальше можно спорить о необходимости графики, которая может как создать очень эфемерную атмосферу, так и полностью ее разрушить. В контексте жанра, не боящегося заигрывать с почти мифологической сказочностью, ее можно счесть уместной. Тем более, значительная часть картины предельно материальна: на эффект погружения работает как аутентичность пейзажей, так и старательная работа со звуком, в том числе музыкальным сопровождением, в котором шаманские мотивы и церковные распевы не спорят друг с другом, но органично уживаются.

Два мира упрямо сосуществуют в кадре, и эта оппозиция выражена и визуально: рядом с совершающими обряд священниками затевают ритуальный хоровод язычники, в облике Христа, вырезанного из дерева, явно читаются «местные» черты, а для проскомидии вдруг находятся альтернативные, весьма специфические ингредиенты.

Встречаются здесь и потайные метафоры, отсылающие к священным текстам – «На краю света» Эдуард Новиков решил снимать после того, как на 40-м ММКФ победил его фильм «Царь-птица» (это, кстати, была первая крупная фестивальная победа якутского кино), в котором культурные и религиозные мотивы тоже тесно переплетались. Так что предмет он знает досконально. Впрочем, ни о каком давлении речи не идет – если фильм на что и работает, то на идею объединения, в котором выше всего ставится вторая христианская заповедь. 

Для тех, кто не готов к религиозным откровениям, картина тоже готовит немало сюрпризов, в том числе жанровых. Заходя на территорию роуд-муви, «На краю света» подмигивает и триллерам про выживание, и этнографическим лентам, в определенном оставаясь стилизацией. В которой почти все внимание на себя забирает зима – хоть и отступающая в преддверии Пасхи, но оставляющая для путников коварные ловушки. Учитывая это, необъятные меха, в которые они закутаны, из роскоши превращаются в необходимость. И, разумеется, добавляют происходящему неповторимого шарма.