«Вот это драма!» и другие диагнозы обществу от Кристоффера Боргли

Вот это драма – общество снова раскололось на два озлобленных лагеря из-за какого-то фильма! Благо на этот раз фильма действительно эпохального, пусть и намеренно провокативного и радикального. Поставил перед звездным тандемом Зендеи и Роберта Паттинсона нелегкую задачу провоцировать и стрелять в самое яблочко не кто иной, как 40-летний норвежский умелец Кристоффер Боргли. Персонаж вам, вероятно, еще совсем не знакомый, что надо срочно исправлять. Ведь помимо абсурдистской черной комедии о предсвадебной драме в его загашнике имеется немало других провокаций и более чем любопытных экспериментов в кружевных узорах сатиры на неидеальное современное общество.

Темная европейская лошадка

Кристоффер родился в 1985 году в симпатичном пригороде Осло и вырос, тусуясь в столичных скейт-парках, панк-клубах и, конечно, видеосалонах. В 16 лет он даже устроился продавцом в один из таких магазинов и, проработав там 3 года, осознал, что не может жить без кино. А также, как выяснилось позже, без кинопроизводства. И если сначала Боргли снимал коротенькие видео с трюками скейтбордистов и музыкальные клипы, то, повзрослев, пришел к тому, чтобы иллюстрировать собственные сценарии мечты.

«Пейзажи в моем райончике совсем не походили на локации фильмов, которые мне нравились. Я был подавлен от мысли о том, что не смогу рассказывать там свои истории. Но потом вдруг понял, что есть и другое место – голова. Мысли и сны – это и есть самые потрясающие кинолокации. С тех пор я постоянно ищу повод пробраться кому-то в голову», – не без иронии рассказывал режиссер.

В конце 2010-х фантазер таки покинул Норвегию, – в отличие от, к слову, своего титулованного земляка Йоакима Триера – исцелился от «сезонной депрессии» и обосновался в теплом и прогрессивном Лос-Анджелесе. Где его и застала пандемия вкупе с сопутствующей общественной истерией, что, впрочем, лишь подпитало сатирическое начало текстов Боргли – того еще любителя поиздеваться над порочными и уязвимыми гражданами. Да и, стоит признать, над самим собой – все же мы не без греха!

Особенно отчетливо стебные интонации раскрылись в его тембре уже в так называемый американский период – сдается, хорошенько так Кристоффера помучала тамошняя новая искренность и иже с ней (что отразилось прежде всего в колючем рельефе хита «Вот это драма!», но об этом позже). К счастью, продюсеры – в частности, хоррор-маэстро Ари Астер, поддержавший и тот самый колкий хит – в США ему попадаются такие, что все творческие решения делец принимает «по любви и вдохновению».

Маленький человек в мини-формате

Одна из ключевых особенностей яркого стиля Боргли-сценариста проявилась уже в самом начале его творческого пути, то бишь в десятке его циничных короткометражных зарисовок. Их центральные персонажи – как правило, в хорошем смысле простые, по-чеховски маленькие люди с «футлярным» сознанием. Которые, как правило, отчаянно и довольно нестандартными способами жаждут доказать свою значимость, что создает определенный комический эффект с умеренно сентиментальным послевкусием.

Среди обывателей, воспетых остряком, обнаруживаются провинциальные битмейкеры без аудитории, но с пагубными зависимостями (Whateverest), аморальные горе-пранкеры (Internet Famous), непримиримые музыкальные фанаты, также не блещущие моралью и до абсурда неуклюже проявляющие свою страсть (It’s Not a Phase и Softcore) и не нашедшие себе места в пост-пандемийном безумии одиночки (The Altruist и Eer). А также сам Кристоффер, высмеивающий собственную «маленькость» в индустрии.

Постановщик нередко становился главным героем собственных отнюдь не комплиментарных реприз, снятых уже в Лос-Анджелесе, и играл либо вышеозначенных одиночек, либо самого себя. Так, например, в чрезвычайно самоироничном коротыше A Place We Call Reality его экранное альтер эго страдает от творческого кризиса и «эстетической перегрузки», находя спасение в, мягко говоря, сомнительных эзотерических практиках. А в экстралаконичной байке Willem Dafoe – от того, что никак не может вспомнить имя культового актера, тогда как банально погуглить не позволяет раздутое самомнение.

Раздувается оно до невероятных и невероятно уморительных масштабов и в столь же короткой (каких-то 6 минут) мокьюментари-комедии под емким названием Filmmaker gets shot during interview. В кадре – Боргли собственной персоной, дающий комментарий о своем пошумевшем в синефильских кругах детище «Тошнит от себя». Точнее, пытающийся что-то сказать, но получающий в торс несколько пуль кряду. Словно он такой же влиятельный, как Вернер Херцог (в которого действительно стреляли из пневматической винтовки во время интервью), Джон Леннон или, чем черт не шутит, Джон Ф. Кеннеди.

Сардонические страсти по СМИ

Смешнее по-своему обаятельных «потребителей» вроде него самого для Боргли лишь управляющие мнением масс медиа, что охотятся за цифрами, нежели за историями и потому суетливо метаются от одного мало-мальски цепляющего инфоповода к другому. И все, по мнению шутника, без толку, ведь фигура, популярная сегодня, завтра может уже ничего не значить в глазах толпы. Да и вообще популярность можно на раз-два сфабриковать на пустом месте – чем и занимается добрая половина нарциссичных персонажей норвежца.

Впрочем, раздувать из мухи карикатурного слона на потеху рефлексирующей публики у него получалось еще на заре карьеры – в 2012-м его псевдодокументалка Whateverest про мелкого ютубера-наркомана, ухаживающего за больным отцом в маленькой норвежской деревушке, была воспринята некоторыми профильными изданиями всерьез. То есть как чуткое и достоверное остросоциальное высказывание о похороненных под пеплом несправедливости бытия творческих амбициях и мечтах.

Но до апофеоза хулиганства Боргли все же докатился чуть позже, когда раскрутил вокруг вымышленного (анти)героя коротыша Internet Famous свой язвительный полнометражный дебют DRIB (2017), также играющий с документальной стилистикой. Автор буквально упивается правдоподобностью фейковых пранков, помноженных на фейковую рекламную кампанию фейкового бренда энергетических напитков, в которой все идет не по плану. Тогда как хитрый план режиссера – в мокьюментари-формате высмеять стратегии жадных до хайпа маркетологов – реализуется на все хайповые 100%.

В ту же степь смотрит и синефильское драмеди «Тошнит от себя» (о нем и других полных метрах норвежца мы расскажем подробнее), и компактный анекдот под таким же обманчиво «документальным» названием Former Cult Member Hears Music For The First Time. Где, собственно, экс-сектантка, лишь только заслышав звуки музыки, падает ниц без сознания и становится арт-объектом для съемочной группы, желающей выжать из ее посттравматического расстройства контент и заполучить свою минуту славы.

Нарциссизм на грани фола

«Тошнит от себя» (2022)

Не минуту, но чуть ли битый час славы у Боргли таки получает – на свою же беду – клинически зацикленная на себе Сигне (Кристине Куят Торп). Зацикленная настолько, что готова заполучить клинически неустановленный страшный диагноз – кожное заболевание, которое та с энтузиазмом провоцирует неконтролируемым потреблением страшных русских таблеток. И все из-за ревности к спросу на творчество бойфренда-художника и собственной серости в ласково равнодушных зеленых ландшафтах Осло.

В уже традиционно абсурдном и по-черному курьезном заделе виновником минорного торжества снова, как и в коротких метрах Кристоффера, оказывается ничем не примечательный – в хорошем смысле этого эпитета – человечек, что наотрез отказывается плавать где-то посередке. Эгоистка Сигне, девушка неробкого, хоть и ментально нездорового десятка, хочет во что бы то ни стало выплыть на поверхность – на первые полосы таблоидов (откуда ее с легкостью выбивает срочная новость о теракте), уличные рекламные баннеры и уста общественности. Ценой собственного здоровья и даже жизни.

Зрительские симпатии едва ли остаются на стороне антигероини – она обманывает всех, кому вообще есть до нее дело и, более того, в вихревых, частично боди-хоррорных финальных эпизодах еще сильнее обезображивается. В том числе и внешне, становясь худшей версией себя, не иначе. Или, если проводить закономерные параллели с другим норвежским драмеди, худшим человеком на свете. Чье покалеченное личико не скроет гнилое нутро, старающееся гиперкомпенсировать дефицит внимания.

Тем не менее за бесчисленными актами лжи, самоистязания и в конечном счете бессмысленного и неестественного раскаяния за авторством бедной Сигне в ее портрет, изуродованный пороками социума, просачивается авторская эмпатия. Боргли хоть и обращает центральную фигуру на своей сатирической доске в метафору нечестивости индивидуалистов и эгоцентристов, но не отнимает у них право на жизнь и попытки выделиться на фоне тех идиллических и идиллически индифферентных столичных пейзажей.

Выходит, за маской приколиста и нахального циника прячется тот еще гуманист. Который, вдобавок, отмечал, что наблюдал предостаточно случаев того, как маргиналы и жертвы часто недостижимых, но общественно одобряемых стандартов якобы в благих целях «экономически выгодно» используются акулами рекламы и модной индустрии. И именно поэтому для него так важно было инсценировать фатальные последствия подобной «славы» и напомнить о том, что жертва – она и в Норвегии жертва.

Между иллюзией и реальностью

«Герой наших снов» (2023)

Неподдельным человеколюбием пронизан и первый американский фильм Боргли, созданию которого посодействовали новаторы из A24, Ари Астер и огромный талант Николас Кейдж. Последний поверил в ленту – снова исполненную в 50 оттенках черной сатиры – настолько сильно, что сыграл в ней главную роль. А именно «маленького» профессора-неудачника Пола, который ни с того ни с сего начинает сниться не десятку, но десятку тысяч человек и на предательски краткий миг становится национальным героем.

Что Сигне, что Пол хотят быть услышанными, чтобы их любили за то, кем они являются. Но, по признанию самого постановщика, сами же угнетают себя и «делаются несчастными в мнимом отсутствии потенциала». Но сравнивать их, как двух израненных нарциссов, можно лишь с одной оговоркой – если норвежка в жажде признания сознательно перекрывает себе доступ к кислороду, то с кейджевским простофилей это случается ввиду неопределенных фантастических обстоятельств. Пусть и не без абсолютно реальных последствий.

А последствия для героя всея американских грез таковы, что алчные маркетологи и рекламщики, прежде уже порядком обсмеянные режиссером, крутят его так и сяк, лишь бы выдавить из его краткосрочной популярности выгоду для себя любимых. И как только «герой» вдруг попадает в немилость, ввиду все тех же неопределенных фантастических обстоятельств обернувшись героем кошмаров, резко переобуваются, но продолжают наживаться на Поле. Пусть и уже не на славе, а на его бесславии и громкой отмене.

Недаром для таинственного сюжета о мгновенном взлете и таком же скоропостижном падении лицом, то бишь репутацией, об асфальт Боргли выбирает сюрреалистическую канву сновидений – так же, как и ветра общественного мнения, их практически невозможно контролировать. Равно как и невозможно до конца понять, кто прав, кто виноват, где сгенерированный нейросетями слоп, а где прозаичная реальность. Которая в свою очередь подстраивается под инфопоток и частенько эти слопы имитирует.

По-хорошему нелепый герой Кейджа – занудный и неприметный, что называется, скуф – здесь и становится мишенью СМИ, что настраивает радар взглядов и в итоге «отменяет» вчерашнего кумира, что ничего, собственно, для освоения этого титула и не делал. В этом весь абсурд ситуации и меланхоличного юмора картины, что лихо эксплуатирует иллюзии во благо иллюстративности: что народный престиж – понятие эфемерное, что перманентное пребывание в престижном статусе – сама по себе иллюзия.

Радикальное принятие

«Вот это драма!» (2026)

Практически все вышеупомянутые мотивы пестрой фильмографии Боргли сошлись в его, стоит полагать, opus magnum (magnum, по крайней мере, в поп-культурном и кассовом значениях) с межгалактически популярными и межгалактически забавными мордашками на постере. Впрочем, не единым присутствием неиронично великолепных Зендеи и Паттинсона жив хитовый антиромком, а, скорее, обезоруживающим твистом и тонкими авторскими размышлениями, автоматной очередью за твистом следующими.

По отношенческому минному полю, где схлестнулись жених-паникер и невеста с секретом, беспощадным катком проезжается противопоставление нереализованной идеи – необязательно, разумеется, благой и адекватной – и вполне осязаемого поступка. В связи с которым задается щекотливый, но насущный вопрос: а насколько радикальные идеи, некогда занимавшие или, быть может, все еще занимающие партнера, вы готовы принять? И жить с ними в любви под одной крышей, не думая о самообороне и уж тем более бегстве.

Вне всякого сомнения, якобы патовый поворот истории, обескураживающий Чарли и Эмму аккурат перед их шикарной свадебкой, – грамотно скроенная сценарная гиперболизация забавы и наглядности ради. Хоть и гиперболизация, мало сказать, дерзкая – постановщик идет в all-in в стремлении поиронизировать над тем, над чем не то, что иронизировать не принято, а что в принципе привыкли замалчивать. Особенно в по-новому «искреннем» и все еще недостаточно, к счастью, знакомом ему американском обществе.

А общество то, движимое желанием одарить все и вся однозначными лейблами, частично пребывает от увиденного в шоке. Мол, донельзя скользкая тематика интерпретируется наглым норвежцем в уж слишком веселенькой, чуть ли не издевательской манере – ничего святого! Вот только, вероятно, эта часть аудитории фильм-то до конца и не досмотрела – на деле все интонационное веселье в очень даже стройную мораль обрамляется и, словно кислородом, душеспасительным психологизмом обогащается.

Силами первоклассного черного юмора, точечных акцентов и выразительного саундтрека Дэниела Пембертона – и не только! – «Вот это драма!» подводит к идейному алтарю, освещенному нетипичной для амурных историй концепцией принятия разного рода недостатков, общественных и индивидуальных. Эмпатичный Боргли словно подначивает хотя бы попытаться понять и, как говорится, пройти в чужих тапочках жалкий метр, прежде чем осуждать (привет антагонистке Аланы Хаим!) и отменять кого-либо. За что ему и хочется простить почти что хулиганские выходки и всем сердцем ими очароваться.