«Фьорд»: Анатомия падения прогрессивных верхов

Консервативные Михай (Себастиан Стэн) и Лисбет Георгиу (Ренате Реинсве) переезжают из Румынии в Норвегию – в сердце тихой и живописной, но все еще прогрессивной деревушки на фьорде. У четы пятеро детей, которым запрещено смотреть YouTube вместо вечерних молитв, и строгий домашний уклад. Одним прекрасным утром учительница физкультуры замечает на плече их старшенькой синяк и докладывает об этом службе опеки. Та спешит изъять всех пятерых, включая грудничка, из лап предков-абьюзеров. И Георгиу выходят на тропу войны с норвежской юстицией и предрассудками.

Второй год подряд вишенкой на праздничном торте главного киносмотра Европы становится норвежка Ренате Реинсве, путающаяся в дисфункциональных узлах победоносных драм. И если воспеть простые сентиментальные ценности диве помог ее земляк Йоаким Триер, то в 2026-м о тех же, откровенно говоря, универсальных, но по-новому уязвимых переживаниях она заговорила вместе с румыном Кристианом Мунджиу. А тот, между прочим, уже получал «Золотую пальмовую ветвь» за беспощадную драму «4 месяца, 3 недели и 2 дня» (2007). И вообще самолично взрастил румынскую «новую волну».

Рассекая не родной его сердцу «Фьорд», Мунджиу не отходит от устоявшихся канонов собственной фильмографии и всей упомянутой «волны» – постановщик с чуть ли не документальной точностью работает на остросоциальное поражение и раздувает трагедийного слона из, казалось бы, вполне пустякового происшествия. И при этом берет за основу абсолютно не вымышленные международные конфликты прошлого – к примеру, в 2015-м семья румынских иммигрантов чуть не лишилась детей вследствие аналогичной судебной тяжбы с норвежской ювенальной системой. Причем конфликты такие, что фьорд его знает, кто в них прав, кто виноват, а кто просто мимо проходил.

Однако метит румын не в скандинавов-бюрократов, идущих в ногу с дивным новым временем и его толерантными ветрами. И даже не в нюхавших «винтажного» – ну или, как уточняет местный горе-папаша, социалистического – пороху соотечественников. Несколько флегматичная призма Мунджиу режет обе стороны скандала, по-своему порочные и по-своему благожелательные, и горько иронизирует над всеми, кто собрался в здании суда. Ведь если одни не понимают разницу между шлепком и ударом, многодетным патриархом и бесчестным абьюзером, то другие, кажется, понимают ее слишком буквально.

Интонационная отстраненность автора, отчасти вызванная его охотой дебатировать с либеральной фестивальной публикой, рифмуется и со сдержанным и морозным, в отличие от жарких каннских дискуссий, визуалом. Тревожность ручной камеры, фиксирующей обеспокоенные шепоты и крики в минималистичных интерьерах, сменяется будто бы безучастной статикой на улицах, ведущих к заснеженному порту и укромному заливу. Где, несмотря на мнимую удаленность поселка от цивилизации, все еще действуют коварные материковые законы, защищающие только «угодные» меньшинства.

Впрочем, в атмосфере умышленной индифферентности и даже загадочности – мы так и не узнаем до конца, что происходит в стенах домика угрюмых Георгиу и каким образом на девичьей коже появляются ушибы, – чашу зрительских симпатий неизбежно перевешивает в сторону приезжих. В финальном кабинетном акте становится очевидно, что те, кто «заправляет» их новым домом, банально не принимают чужие воспитательные, религиозные и даже культурные установки. Не принимают не потому, что не хотят, а потому что попросту не способны их понять. Равно как и выросшие в Румынии детки не способны уловить разницу в семантике английских глаголов hit и slap.

Не проникнуться отчаявшимися Георгиу невозможно и ввиду убедительности актерских работ экс-коллег по трагикомедии «Другой человек» – Стэна (что родом, кстати, именно из Румынии) и в особенности Реинсве. И если отец семейства преимущественно остается холоден, как фьорд, взрываясь только тогда, когда прячет лицо от камеры, мать-героиня в исполнении каннской любимицы буквально вытягивается в оголенный нерв, обвивающий горло и давящий на чуткое нутро. В перманентно остром и по обыкновению сентиментальном взоре Ренате читается столько боли и напряжения, что они накрывают лавиной – подобно тем, что то и дело сходят на деревушку, привыкшую их игнорировать.

Неотразимые взрослые, без нотки клюквенной издевки воспроизводящие восточноевропейский акцент, и подающие большие надежды юные актеры, образовавшие экранную семью, искусно притягивают интерес неравнодушных и, главное, готовых к компромиссам зрителей. В то же время по другую сторону баррикад у Мунджиу оказываются персонажи чуток, если не порядком карикатурнее. Среди прочего, единственным однозначно слабым уголком «Фьорда» видится репрезентация бравых работников службы опеки. Которым чужды одни, причем вроде как безобидные гуманистические идеалы, тогда как другие фактически возводятся ими в курьезный абсолют.

К слову, комедийного в свежем лауреате Канн заметно меньше, чем в прошлогоднем магнум опусе из Норвегии. Но, как говорится, кто ищет, тот найдет, где в заливе спрятаны недвусмысленные намеки и насмешки, и в силу собственных политических координат может и посмеяться. Например, в финале напряженного, прямо как у Жюстин Трие, слушания стэновский обвиняемый молвит нечто, противоречащее новой западной этике, и следом кротко уточняет: «Если так все еще можно говорить…». И россыпь таких микро-острот только выигрывает от общей суровости трагедии с хронометражем два с половиной часа, что не дает продохнуть и расслабиться ни на миг.

И мало того, что, подобно «Анатомии падения» той самой Трие, также отмеченной заветной «веточкой», «Фьорд» давит своей формой – в том числе событийной, диалоговой и языковой плотностью (в фильме поровну изъясняются на английском, норвежском и румынском). Он также исследует любопытную проблему, о которой в фестивальном и тем более мейнстримном кино, как и в самой жизни, принято не распространяться. Ведь неудобная она, граничит с моралью в 50 оттенках серого и вообще требует многоступенчатого рассмотрения под микроскопом. То есть роскоши, которой чету Георгиу лишили, мгновенно забрав их бедных чад «терапевтироваться».

Потому-то оптика Мунджиу и ценна в разрезе современного авторского кино – человеколюбивый ремесленник не желает без разбора отправлять персонажей своего общественно-резонансного творчества и его ущемленных потребителей к мозгоправу. Но лишь пытается разобраться в вечном вопросе: как из пустяковых происшествий вырастают слоны, которых сложно не заметить в комнате, стране и на всем европейском континенте. А также ласково напоминает о том, что лучшее – зачастую враг хорошего, а прогресс не эквивалентен движению вперед. Если так все еще можно говорить.