«Давление»: Эндрю Скотт портит погоду Брендану Фрейзеру

Голливудское военное кино приучило нас к оглушающему грохоту, летящим комьям грязи и разорванным телам на пляже Омаха. Режиссер Энтони Марас вместе со сценаристом Дэвидом Хейгом предлагает сменить привычную оптику. Задолго до того, как первая десантная лодка ударилась о французский берег, судьба величайшего морского вторжения решалась в тесных кабинетах. На календаре первые числа июня 1944 года. Союзники стянули силы для броска через Ла-Манш, однако верховный главнокомандующий Дуайт Эйзенхауэр (Брендан Фрейзер) отчаянно медлит. Ему нужно кристально ясное небо, предсказуемая волна и послушный прилив. И тут на авансцену выходит пара метеорологов с разными взглядами на движения циклонов. Рассказываем, почему в военном триллере спор о погоде временами звучит громче артиллерии.

Местом действия этой душной позиционной войны назначен Саутвик-хаус – старинное английское поместье XIX века. Сюда экстренно выдергивают шотландского синоптика Джеймса Стэгга (Эндрю Скотт), причем отрывают его от жены, которая вот-вот должна родить. Правительство во главе с Черчиллем молится на него как на гения предсказаний. Но у союзников есть свой козырь в рукаве. Хвастливый Ирвинг Крик (Крис Мессина), который обожает напоминать всем вокруг, что именно он вычислил идеальный ветер для сцены сожжения Атланты на съемках «Унесенных ветром».

В основу сценария легла успешная театральная пьеса Дэвида Хэйга, и сценические корни торчат здесь из каждого темного угла: ограниченный набор тесных комнат, диалоги с обилием метеорологического жаргона и тотальное доминирование крупных планов. Режиссер вместе с оператором Джейми Рамзи судорожно пытается разбить эту комнатную клаустрофобию ритмичным монтажом и архивными вставками. Композитор Фолькер Бертельман разбавляет саундтрек звуками тикающих часов, искусственно взвинчивая темп повествования.

Главная удача «Давления» в том, что картина не стесняется своей «скучной» темы. Марас и Хэйг, кажется, понимают, что метеорология сама по себе здесь не менее драматична, чем очередной десантный катер под пулеметным огнем. Условия для высадки складывались как замок из песка: фаза луны, приливы, видимость и высота волн. Герои лучше всего чувствуют себя под низким потолком, среди карт, папок и мокрых плащей. Каждый хочет победить, и в то же время каждый по-своему боится ошибиться. Словесные перепалки в кабинетах отлично вскрывают корпоративную шизофрению военного времени. Американец самодовольно улыбается и тычет в старые графики, припоминая свои успехи в Северной Африке, а шотландец вдогонку кричит про атмосферное давление.

На фоне солидного актерского ансамбля особенно выделяется Эндрю Скотт. Его Стагг далеко не обаятельный чудак из биографической драмы, где гений обязательно должен понравиться публике. Он замкнут, иногда даже неприятен, зато с редким чувством преданности к делу. Брендан Фрейзер же играет Эйзенхауэра мягче, чем, вероятно, ждешь от верховного главнокомандующего союзников. Уставший руководитель, которому приходится подписывать решение без полного знания, под давлением амбиций Бернарда Монтгомери (Дэмиэн Льюис).

Между тем есть проблема, которую режиссер честно кладет на стол рядом с картами, циркулями и чашками остывшего кофе. Обратный отсчет выглядит эффектно ровно до того момента, пока зритель вспоминает школьный курс истории и дату высадки в Нормандии. После этого тикающая бомба превращается в настенные часы, которые все равно пробьют известный час. Марас может сколько угодно сжимать пространство, заставлять генералов повышать голос, а метеорологов потеть над сводками, но саспенс постепенно уходит в форточку вместе с табачным дымом. В финале, отдав дань замшелым законам жанра, режиссер все-таки выпинывает героев из уютных особняков под проливной дождь, заставляя смотреть на короткие батальные сцены Дня Д.

У авторов были все карты на руках, чтобы сделать меткое высказывание о столкновении науки с политикой. Противостояние упертого начальника, мыслящего геополитическими лозунгами, и занудного технаря, приносящего крайне неудобные цифры, выглядит до боли знакомым. Своеобразная метафора любого современного кризиса: от борьбы с изменением климата до споров вокруг вакцин, когда факты пасуют перед чужим раздутым эго. Однако история в определенные моменты откровенно трусит сделать шаг за красные флажки аккуратной музейной реконструкции. 

По итогу военная картина с уклоном в метеорологию оставляет ощущение камерной истории, которой не хватило смелости, чтобы стать чем-то большим. Марас бережно собирает биографии людей, которые не шли по пояс в воде к берегу, а сидели в штабе с карандашами, барометрами и правом ошибиться. Периодически за таким осторожным темпом проступает благодарность тем, кто вел войну расчетом и неприятной правдой, которую никто не хотел слышать.