«Горькое Рождество»: От стриптиза до депрессии – один шаг

Режиссер и сценарист Рауль (Леонардо Сбаралья), живущий в 2026-м, пишет сценарий картины под заголовком «Горькое Рождество». Ее героиня – режиссер и сценарист Эльза (Барбара Ленни), живущая в 2004-м и страдающая от мигрени. Рауль ничего не снимал пять лет, и за это время его существование лишилось прежнего смысла. Эльза, которая вообще-то специализируется на рекламе, тоже давненько не командовала съемочной группой: за ее плечами всего два фильма, причем оба провальные. Но вскоре из рефлексии Рауля и Эльзы родятся новые проекты, пропитанные их многочисленными тревогами и вдохновленные переживаниями людей из их окружения.

Подобный расклад Педро Альмодовар изображает в своей 24-й полнометражке, носящей название «Горькое Рождество», как и творение его очередного альтер-эго. Полнометражке, сразу отметим, довольно-таки невыносимой. В 2019-м все дружно восхищались тем, как искусно Альмодовар обнажил душу в «Боли и славе» – откровенном портрете постановщика в разгар духовного и творческого кризиса. Постановщик искал ответ на вечный вопрос, кино ли имитирует жизнь или наоборот, а в его образе блистал талисман дона Педро – импозантно седеющий Антонио Бандерас с серебристой бородкой. Который выдал мощнейший перформанс в карьере (премия за лучшую мужскую роль в Каннах, дебютная оскаровская номинация). С тех пор минуло 7 лет, и вот еще один импозантно седеющий артист с серебристой бородкой, на сей раз Сбаралья, играет постановщика в разгар духовного и творческого кризиса и бьется приблизительно над теми же проблемами, что и предшественник. Дежавю по-альмодоваровски выглядит как-то так.

Иронично, что на том же Каннском фестивале, где «Горькое Рождество» боролось за «Золотую пальмовую ветвь», была представлена (вне конкурса) работа другого современного классика – Николаса Виндинга Рефна. «Ее личный ад» нащупал, конечно, своих фанатов в неоновом тумане, но большинство зрителей сочло это вязкое заигрывание с джалло тоскливым дизайнерским самоповтором. Те же характеристики можно применить и к свежему Альмодовару. Дизайнерскому? Определенно. Каждый замысловатый узор на подушках и занавесках – произведение искусства. По всем уголкам великолепных интерьеров стратегически рассредоточены изящные вазочки с книжечками. Визуал изысканно сочетает лазурный, лимонный, изумрудный с пылким алым, который напоминает о себе в цвете пальто, пледа, а также гладкого, как леденец, автомобильчика. На нем услужливый молодой человек Бонифацио (Патрик Криадо) подвозит Эльзу в больницу. Бонифацио этот – пожарный, а по совместительству стриптизер, отплясывающий на девичнике в кожаном костюме.

Намек на то, что парень горяч, аки пламя, которое ему приходится тушить, оставим на совести Альмодовара. И вернемся к тому, что «Горькое Рождество», как и «Ее личный ад», – тоска редкостная. Почему Рауль выбрал временем действия своего проекта 2004 год? Потому что тогда его настигла паническая атака. Терзающая и Эльзу, которая, помимо прочего, рефлексирует из-за смерти матери. Еще у нее есть приятельница, потерявшая ребенка. И другая приятельница, рискующая потерять мужа (изменяет, стервец). В новом сценарии, соответственно, Эльза планирует свои и подружкины переживания творчески переосмыслить. Как неоднократно переосмыслял всевозможные тревоги и комплексы сам Альмодовар – не только в «Боли и славе», но и, скажем, в «Разомкнутых объятиях» и «Дурном воспитании», которые тоже отчасти рифмуются с «Горьким Рождеством». Но здесь он явно переборщил с мученическими интонациями, поскольку страдают – основательно и старательно – все ведущие персонажи. А ведь даже в заплаканные глаза чудесной Милены Смит, звездочки «Параллельных матерей», нельзя смотреть вечно. Хочется подышать, абстрагироваться, а переключиться-то особо и не на что: кругом боль (без славы), уныние, попытки суицида, поднадоевшие сеньоры за гранью нервного срыва.

Кризис одного героя, помноженный на кризис другого, заводит в тупик самого Альмодовара, который сбился с ритма, блуждая по извилистому (рассказ в рассказе в рассказе) нарративу своего сочинения. «Горькое Рождество» – кино неторопливое, куда спешить дону Педро, но при этом рваное, неровное, из-за чего горе обесценивается, шинкуясь на флешбэки, а за фразочки вроде «я скольжу взглядом по его телу, будто по пейзажу» едва ли полагается премия «Перо года». Альмодовар – тонкий знаток общечеловеческой и, в особенности, женской психологии, однако на этот раз тонкие идеи и наблюдения проявляются точечно. Например, действительно любопытна мысль о том, что авторитет живых режиссеров всегда под угрозой из-за постоянной конкуренции с дорогими коллегами, в то время как авторитету покойных мэтров (Феллини и Бергмана) ничто не угрожает. Ну и не грешно вновь задуматься о том, насколько велика терапевтическая сила вымышленных историй: способны ли они реально кому-то помочь? 

«Горькое Рождество» вот запросто поможет выбрать модный диван. Или открыть для себя творчество легендарной мексиканки Чавелы Варгас, чьи песни периодически звучат в кадре. В остальном фильм, который претендует на чувственность и метафоричность, оказывается удручающе безэмоциональным. Будто прилежному подражателю поручили соорудить нечто в стиле Альмодовара, и тот честно воспроизвел его техники и коснулся нескольких лейтмотивов, но не дотянулся до исповедальной интимности, характерной для лучших работ испанца. Даже в «Комнате по соседству», холодной драме об умирании, было больше жизни, чем в этом (псевдо)автобиографическом эксперименте о бедных-несчастных, вдохновляющих сценаристов на тексты, которыми те все равно останутся не слишком довольны. «Спросите себя, что я здесь делаю, и с улыбкой ждите будущего», – произносит фотограф на праздничной вечеринке. И если первая часть предложения во время просмотра «Горького Рождества» актуальна, то по поводу второй нет уверенности: кино, которое в последние годы снимает Альмодовар, вызывает улыбку все реже.