«Без вины виноватые»: Коллективное (со)переживание

В Губернском театре – премьера по Островскому. «Без вины виноватых» постановщица Вероника Вигг решила в оригинальном формате, оттолкнувшись от профессии ключевых героев и подсветив те уголки актерской жизни, куда чужаков пускать не принято. Все пространство Малой сцены превращено в гримерку, которую персонажи будут мерить геометрически выверенной поступью (сценограф – Николай Слободяник). Занавес поднят, и в полутьме стеклянные сферы, расставленные перед многочисленными зеркалами, кажутся потухшими лампочками. Но когда свет зажигается, оказывается, что это бокалы, в которых красноватыми искрами мерцает вино.

Ирина Безрукова, играющая Кручинину, выходит к залу с микрофоном в руках, что неподготовленного зрителя способно сбить с толку: перед ним не то чужой сон, который невозможно с себя стряхнуть, не то открытый кастинг на события давно прожитой, но все еще саднящей жизни. Кручинина и сама не рада вспоминать былое, но рану бередят знакомые места, где она лишилась и любимого человека (его повзрослевшую версию, полную надменного превосходства, метко играет Евгений Гомоной), и маленького сына. Не в силах выносить прошлое и нынешнее, почти механически вздрагивая, она опрокидывает один бокал за другим и считает дни до отъезда.

Другим ехать некуда, но и они заняты тем же – от безысходности, страха, зависти, досады. А что еще остается, кроме того, как толочься в буфете да строить козни? Провинциальная обстановка не умаляет широту человеческих порывов, но задает им определенные рамки. И молодой Незнамов (Дмитрий Воркунов), с детства не знавший ничего, кроме презрения и насмешек, поражен, впервые повстречавшись с благородством, ничего не требующим взамен. Гриша, и без того переполненный унижением, намерен ответить равноценно. До момента осознания – отвечать на чужую доброту ему нечем.

Это открытие не просто обезоруживает его, привыкшего яростно отбиваться от любых нападок, но и окончательно выбивает почву из-под ног: прожигание жизни (а на деле – собственных злости и страха) уже не приносит желанного забытья. Жить по-прежнему нельзя, жить по-новому – решительно невозможно. Люди сведущие реагируют на этот коллапс огрубелым сочувствием: «Душа-то у Незнамова есть, это правда; да вот беда-то, не знает он, куда ее деть».

Атмосфера накаляется, вино льется рекой – на одежду, руки, пол. К осколкам изувеченной, попранной жизни примешивается битое стекло. Шмага (Алексей Веретин) затягивает надрывную песню, в которой провинциальный шарм смешивается с безнадежной тоской. Сцену заливает мертвенно-бледный свет: точь-в-точь луна, на которую хочется выть.

«Везде одно и то же», – скажет Кручинина, и окажется неправа: именно в этом городке ее история о нерастраченной любви приобретет особую тональность. Свою «дорогую во всех отношениях пьесу» Островский писал не только «с соображениями, доступными лишь молодым силам», но и мелодраматическим прицелом. В исполнении артистов Губернского театра характерные для жанра сантименты приобретают исповедальное звучание, а режиссерские примечания выводят происходящее на метауровень.

Отчаянный монолог Незнамова, не способного больше терпеть ничем не заслуженную муку, в версии Вигг дополнен строками про детей, вынужденных слишком рано попадать в мир взрослых. И после них появления на сцене маленького безымянного мальчика (Лев Череватов), который с должным тщанием произносит реплики других персонажей, воспринимаются совсем иначе.

Новый смысл обретают и слова постановщицы о том, что театр – это страшное место, которое корежит человеческие жизни. По многим причинам, и в частности потому, что попав в чарующее зазеркалье очень легко заплутать между настоящим и ненастоящим. Запредельной пронзительностью отдает сцена, в которой Незнамов переживает жесточайший приступ душевных страданий, не выпуская при этом свисток-дуделку, заготовленный для праздника.

Связующим звеном между реальностью и нереальностью в постановке становится личный опыт. Разумеется, актеры почти всегда идут от себя, но когда Ирина Безрукова, обращаясь к зрителю, говорит о том, что потеряла сына, эта смелость поражает. Когда она доверительно сообщает, что целоваться на сцене – не такое простое занятие, как может показаться, это вызывает понимание. И когда под финал двухчасового спектакля в зале включается верхний свет, озаряя и лица зрителей, обычно скрытые спасительной темнотой, это бьет под дых. И в некотором смысле уравнивает публику с исполнителями.

В первую очередь, конечно, с Воркуновым, в котором почти невозможно признать дебютанта. Обличающая речь его персонажа имеет неожиданные последствия: все вдруг оказываются на виду у всех, и этот момент вынужденного дискомфорта рождает коллективное переживание – ощущение ныне почти позабытое. И в память оно врезается намного крепче эстрадных вставок и метких острот.