Александр Ведменский: Любовь, паруса и актер

Александр Ведменский успел запомниться зрителям по ромкомам середины 2010-х, а затем поступил в Академию Никиты Михалкова и полностью переключился на театр. Сейчас он играет в знаковых постановках «Мастерской «12» – от «12» до «Метаморфоз» по произведениям классиков.

Ты родился в Германии в семье военного летчика, а затем переехал с родителями в Грузию. Остались какие-то детские воспоминания об этих странах?

— Мне было три года – воспоминания ограничиваются фотографиями, которые остались с того времени, и еле уловимыми вспышками. Зато Грузию я помню хорошо, возраст уже был осознанный. Мы жили в закрытом военном городке, и это было очень легкое, беззаботное время: зеленые грецкие орехи, после которых пальцы остаются в йоде, кизил, шалаш из досок, который я сам строил и красил… За такую стройку меня из дома «выгоняли», так как с каждым днем краски становилось больше не на шалаше, а на одежде. А еще мне грузинская девочка в детском саду ухо проколола.

С твоего согласия хотя бы?

— Это был обряд в песочнице. Я только спросил, не больно ли. Она ответила: «Нет, не больно». И воткнула мне иголку в мочку. До сих пор не заросло.

В школу ты тоже там пошел?

— Да, в первый класс. Только грузинский язык давался с трудом. Но в остальном было абсолютно счастливое детство. Взрывали карбид, лазили по деревьям, воровали у отцов планшеты военные, вспоминается ярко выраженный рельеф от офицерского ремня за испорченную кассету группы «Кино». Хотя больше всего запомнились вертолеты на ремонте, в которых можно было создать свой мир. Представляешь себе, какое счастье для ребенка залезть в настоящий вертолет?

А в Саратове семья по распределению оказалась?

— Нас экстренно вывезли, когда начался военный конфликт. Помню, всех посадили в Ил-76, потому что город уже обстреливали. Самолет приземлился на военном аэродроме в Самаре среди сугробов. Выгрузили по уставу, отвезли в столовую, накормили гороховым супом и поселили в какой-то непригодный для проживания домик. Условия были спартанскими, но мне очень нравилось. Это сейчас звучит страшновато, а тогда казалось веселым приключением. А потом, да, переехали в Саратов. Я там профессионально уже занимался морским многоборьем, а мама устроилась на работу в драмтеатр и постоянно говорила: «Сходи, посмотри спектакль, может, тебе там понравится». Я летчиком хотел стать, но до такой степени влюбился в театр, в его запах, в эту атмосферу и энергию, что решил стать актером.

Сколько тебе было лет?

— Где-то 11–12. Мы как-то гуляли с мамой в детском парке и увидели вывеску студии «Театралика». Она говорит: «Иди, попробуй договориться». Я спрашиваю: «А я один должен пойти?» Она отвечает: «Это же ты хочешь быть артистом». Я зашел, уговорил вахтера меня пропустить, хотя уже шли занятия. Дождавшись режиссера (Анжелика Валерьевна Лозановски), услышал конкретный ответ: «Группа уже набрана». Но я настолько хотел попасть туда, что просто сказал: «Мне очень надо!» Недавно она сама вспоминала эту историю: «Такое ощущение, что ты меня за грудки взял и вот так тряс». В итоге предложила прийти посмотреть спектакль «Маленький принц» по Экзюпери и решить, остаться или нет. Я был в восторге! Студия была со своей дисциплиной, атмосферой и большими амбициями, впоследствии объехавшая много городов и стран. 

Кого первым сыграл?

— Дерево. (Смеется.)

Классика!

— Да, это была целая творческая жизнь длиною в 10 лет.

При этом театральный институт в Саратове ты бросил по своей воле.

— Я всегда находился в поиске. Во-первых, довольно рано потерял отца, и надо мной не висело это привычное: «Ты должен стать юристом, экономистом, летчиком». Мама моим решениям никогда не сопротивлялась, только говорила: «Делай выводы». Проучившись год в театральном, ничего нового не узнал, да и друзья в тот момент предложили поступить в Политех на строительный факультет, так сказать, заняться большими делами. Еще и «Бригада» вышла в тот момент… (Улыбается.) Я тогда не понимал, что меня потянет обратно. Начал усердно заниматься математикой, физикой, которые никогда в жизни меня не увлекали. Меня из школы-то выгоняли, потому что считали не самым примерным учеником. Поступил в итоге сам, на первом же занятии чуть не подрался с однокурсником, но через год снова стало скучно, и вместо пар ходил с такими же разгильдяями пить кофе и знакомиться с девчонками. Понял, что иду не своей дорогой, потерял что-то важное.

И поэтому перебрался в Москву?

— Да. Мне был 21. Решил поступать в столичный театральный институт. Подрабатывал официантом и параллельно пробовался всюду. Где-то доходил до конкурса, где-то слетал, как в Щепке или у Райкина в Школе-студии МХАТ. Он, правда, захотел меня еще раз посмотреть, уже отдельно. Я приехал к нему в театр, прочитал «Чайку по имени Джонатан Ливингстон», «Маленького принца», что-то из Гете. Говорит: «Есть что-то повеселее?» А я понимаю, что повеселее-то и нет. В итоге пролетел. А во ВГИКе мне сразу сказали: «Вы сниматься не сможете, потому что у вас шрам на лице». Как потом оказалось, это вообще не проблема. И пошел в «Останкино» на режиссера. Вообще не помню, как это получилось, но три года я проучился. После чего меня решили отчислить – не сдал вовремя историю театра, еще что-то профильное. И тут как раз моя знакомая рассказала про срочный добор в филиал института от МХАТ. А мне надо было получить диплом. Кстати, если б я его не получил, меня в Академию Никиты Михалкова не взяли бы.

До академии ты активно в кино снимался. Не страшно было переключаться обратно в студенческий режим?

— Да, у меня потоком шли фильмы, сериалы. Я мог в Москве сниматься днем, лететь в Киев, сниматься там, ночевать, лететь обратно. Такой кипящий бульон, разные проекты. И тут я узнаю, что Никита Михалков объявляет набор в академию. Для меня Никита Сергеевич всегда был человеком легендарного масштаба, абсолютным авторитетом в профессии, поэтому идея поступить захватила меня полностью. Я буквально стал одержим этим. При этом продолжал ездить на съемки и думал, если меня возьмут, то каким-то образом смогу совмещать. Даже пытался, но в учебной части быстро напомнили, что у меня три главных роли. Ну и все, из кинопроцесса я выпал, хотя предложения еще поступали.

Решил себя уморить, а не дали.

— Да, плюс я впервые стал отцом. Конечно, было истощение, год вообще был непростым. Но в академии очень нравилось. Несмотря на то что Никита Сергеевич растаптывал меня всегда на репетициях, я понимал: все это он делает любя. Я попал в место, где мне было комфортно и хорошо. Это то, ради чего мы и приходим в профессию.

А в момент поступления нервничал?

— Поначалу совсем не нервничал, просто хотел себя проверить. Но когда переступил порог и увидел мастеров, земля ушла из под ног, уверенность улетучилась. Было очень страшно, и я на каком-то драйве проскользил до финала.

Теперь ты и сам преподаешь, правильно?

— Несколько лет назад Никита Сергеевич дал возможность работать над «Метаморфозами» по Чехову и Бунину. А в прошлом году мы в соавторстве с мастером как режиссеры-постановщики выпустили спектакль «Святая простота» по Чехову.

Получается, официально ты теперь режиссер?

— Если честно, режиссерские амбиции у меня всегда были довольно сильные. Мне нравится работать со студентами: поначалу они относятся к тебе настороженно, не сразу доверяют, но потом постепенно раскрываются, начинают принимать твои идеи, и когда происходит энергетический контакт – это счастье. Сам Никита Сергеевич в этом смысле, конечно, абсолютный мэтр. Он точно знает, чего хочет добиться, и умеет вести за собой всю команду.

Как тебе работалось с Никитой Сергеевичем над спектаклем «12»? Он же тогда сказал, что придется себя ломать ради роли пятого присяжного?

— Не помню точную формулировку, но она была связана с тем, что это роль на сопротивление. Потому что градус действия чрезвычайно высокий, от него даже какое-то внутреннее очищение идет. Мне было несвойственно находиться на таких качелях, эти переходы резкие не сразу получались. Никита Сергеевич садился напротив и буквально настраивал меня. Эта экзекуция продолжалась до фразы: «Вот сейчас поймал». Хочу отметить, работая с мастером, я ощущаю то живое и эфемерное, что возможно лишь почувствовать. Поверьте, у него есть бесконечное множество способов и ключей от профессии.

Актера в постановке «На дне» тебе сразу доверили?

— Почему-то да. И сразу пришла мысль: «Так, интересно, я в «12» играю актера, теперь еще в «На дне» у меня будет актер». (Улыбается.) В этой роли многое шло от меня самого. Актер – это человек, который балансирует между правдой и игрой. В этом есть интересный эффект зеркала – ты играешь актера среди людей, которые тоже «играют» свои жизни. Веселенькая роль. (Смеется.)

Да уж, веселенькая – с переключением от окрыляющей надежды до безысходной тоски!

— Что касается Актера, нужно учитывать, что это человек, который постоянно выпивает и пребывает в нестабильном психическом состоянии. И хотя хочет вырулить на здравый путь, постоянно срывается. Нам же всем это знакомо. Можно брать свои личные моменты, с которыми сам никак не можешь справиться на протяжении многих лет. Подкладывать их и, наверное, даже укрупнять.

Когда ты произносишь это «Забыл!..», в зале ощущение, что всех холодной водой окатили.

— Это очень важное ощущение, когда понимаешь, что ты выжженный и при этом оголенный, как нерв. Не можешь ничем прикрыться. Вокруг – вакуум, из которого пытаешься выбраться, но не выходит. У Актера вот не вышло. Причем это же первая пауза в спектакле! Я на репетициях считал, что она какой-то большой получается. А мне сказали: «Да нет, небольшая, ты, главное, ее наполни».

А какие-то внешние проявления ты сам придумываешь? Видела тебя с бакенбардами…

— Мне комфортно в жанре буффонады. Это, наверное, даже мой конек: я знаю, как существовать в нем, сразу вижу, где неправда в такой форме. Это все тянется с «Театралики», которая во мне заложила основы профессии. А бакенбарды – это как раз отрывок из «Жен артистов», который мы поставили за два дня. Скажу честно: хулиганили от души. И мне казалось, что Никита Сергеевич этого не поймет. Даже хотел отказаться перед первым показом, тем более что он до этого хорошо так прошелся своим рубанком по другому отрывку. И вышел в сцену прям отчаянно. Вдруг услышал краем уха его смех и нажал на педаль газа. Самое интересное, Никита Сергеевич сразу сказал, что это будет финал постановки. Для меня это стало открытием.

Тебе нравится эта ансамблевость, когда на сцене важны все?

— Конечно. «Метаморфозы» – вообще святое дело для нас всех. Для меня нет разделения на главные и промежуточные роли, я в любом случае попробую сделать хорошо. Кроме того, в коллажах, например, есть возможность прыгать из одного состояния в другое, и это неимоверно увлекательно. Я вообще считаю, что актер должен уметь все, существовать абсолютно в разных формах и на разных высотах. Мне важно заходить в неизвестность. Как когда-то сказал мой мастер: «Иди туда, где дорога тернистее, так жить будет интереснее». Потому что если все время использовать одну краску, повеситься можно.

Ты, кстати, планируешь возвращаться в кино?

— Планирую, конечно, просто надо сначала, чтобы кино снова вспомнило, что я существую. (Смеется.) Сейчас я готов уделять этому время. Уже с иным отношением, потому что прошел мощную перепрошивку с мастером.

У тебя романтический типаж. А в жизни ты романтик?

— Почему-то кастинг-директора видят во мне романтического героя, как-то прикрепился ко мне этот ярлык. Но я рос в достаточно суровых условиях. В Саратове происходили иногда настолько страшные вещи, что я не понимаю сейчас, как вообще выжил. Поэтому мне скучно играть чистую романтику. А в жизни да, я романтик. Могу сказать: «Собрали вещи и поехали прямо сейчас в другую страну, на берег моря». Но это должно быть спонтанно, не подготовлено заранее. В этом и есть смысл. 

Но что-то же ты вписываешь в расписание? Как, например, свободное время проводишь?

— На спектакли хожу. Вообще, у меня любимый курс «кудряшей» (мастерская Олега Кудряшова в ГИТИСе, – КР), я без ума от них. Еще недавно посмотрел шикарный спектакль Леши Золотовицкого «1/3 сестры» в Школе-студии МХАТ, он там замечательно собрал чеховские пазлы. И еще сходил на «Поминальную молитву» с Сергеем Юрьевичем Степанченко и Олесей Железняк. Спектакль с личным разговором о том, как человек удерживает свою жизнь, даже когда мир меняется необратимо. Где трагедия не отменяет юмора, а юмор не отменяет трагедии.

Ты рассказывал про морское многоборье, которым занимался в детстве, но в Москве особо под парусом не походишь. Нашел какую-то замену?

— Да, в нем очень много дисциплин, все очень разные, но все на выносливость – плавание, бег, стрельба, гребля, парусник. Утро начиналось в пять утра, потому что в шесть уже нужно было дистанцию бежать. Причем тот, кто прибегал последним, в качестве штрафа отжимался 150 раз, и я научился прибегать первым. Помню, как в детстве пытался совмещать занятия спортом с театральной студией, и где-то через месяц родители сказали, что как-то я посинел. (Смеется.) И, наверное, надо выбрать что-то одно. Сейчас плаваю в бассейне, хожу в зал.

Главное – опять не посинеть. А с музыкой у тебя как? В спектакле «Перед рассветом» ты же участвуешь в зонгах?

— На профессиональном уровне это не совсем моя история, но если заранее выучить партию, то с задачей справлюсь. А так, когда выпью с друзьями, могу взять гитару – все аплодируют стоя и выходят. (Смеется.)

А что еще из профессиональных навыков тебе тяжеловато дается?

— Пение. (Смеется.) Было время, я осваивал чечетку для спектакля, и, конечно, не все сразу получалось, но в итоге это стало частью навыка. Вообще все, что связано со сценой, я не могу назвать «тяжеловатым» – это всегда про процесс, который в итоге приводит к результату. Ко всему прочему, недавно у меня родилась дочка, и, честно говоря, сейчас это тоже такой новый уровень выносливости и внимания к жизни.

Ого, поздравляю!

— Спасибо. Хотелось бы добавить, что любовь – основа всего. Если она пришла в твою жизнь, можно и жить долго, и энергию сохранять. Для меня это и есть двигатель мироздания.