Владимир Канухин – о дубляже, гуслях и рождении своих героев

Владимир Канухин – удивительно солнечный человек. Своим жизнелюбием он сразу же заполнил все съемочное пространство. Хотя играет героев сложных, иногда изломанных. С актером мы поговорили про профессию, его внутренние центры и то, откуда берется свет, когда условия вокруг хуже не придумаешь. И про то, что обаяние по Олегу Табакову – это высшая точка искусства, и он этой точки, кажется, уже достиг. Просто сам этого пока не заметил.

О бабуле

В нашей семье все мужчины – военные, женщины – педагоги, и творчество могло остаться где-то на периферии, но бабуля увидела во мне эту тягу и усилила. Она водила меня на бально-спортивные танцы, отдала в музыкальную школу, дала возможность расти. В кадетском корпусе мы с сестрой пять лет подряд занимали первое место в конкурсе «Кадетская звездочка» в номинации «Художественное слово». А в пятом классе бабуля поставила нам былину. Это для взрослого-то сложный жанр, а мы, дети, выходили и исполняли ее. Тогда я впервые почувствовал, что значит владеть словом, управлять им, нести его в зал. И когда пришло время поступать в театральный, бабуля вставала в три часа ночи, чтобы в четыре утра быть у дверей института и записать меня в очередь на прослушивание – двухсотым, трехсотым, неважно. В восемь мы менялись, и я ждал своей очереди. Она никогда не говорила: «Я ради тебя столько делаю». Она просто делала. Моя мечта никогда не была только моей – мы несли ее вдвоем.

О бальных танцах 

У меня с детства кривой позвоночник – я очень любил читать, посадил зрение и горбился над партой, чтобы видеть буквы. Бабуля отправила меня на карате, но на первом же занятии я получил в нос и понял: не мое. Тогда она нашла частный клуб с бальными танцами, куда нескольких детей брали бесплатно. Мне посчастливилось туда попасть, потому что денег оплачивать занятия не было. Я бесконечно рад, что меня отдали именно в танцы. Артист – это психофизика, и умное тело спасает тебя само: движется, помнит, чувствует. Сейчас, когда я смотрю в балете на кордебалет – как сорок человек синхронно поднимают ногу на девяносто градусов, даже не задумываясь, то вижу этот пик человеческих возможностей.

Об обучении

Самый важный отказ в моей жизни случился, когда я пришел поступать к Олегу Табакову. В военной форме я читал «Волка на псарне», «Судьбу человека», пел «Катюшу». Не поступил. Сейчас я благодарен тому дню: мне будто сказали – рано, ты еще не готов конкурировать с другими, иди расти. Я ушел в педагогический колледж. И это стало моей подушкой безопасности: четыре года меня там растили в любви, принятии, дали главное – время. В колледже было семнадцать творческих кружков, я ходил на шестнадцать. Фольклор, академический вокал – все брал, оттачивал себя, впитывал. А желание того мальчика в военной форме никуда не делось – я его сберег, пронес и спустя четыре года превратил мечту в реальность.

О гуслях

Я окончил фольклорное отделение музыкальной школы. Сестра профессионально играла на гуслях и учила меня – мы вместе даже выступали в храме Христа Спасителя. А потом на первом курсе Школы-студии МХАТ Дмитрий Брусникин дал задание: за полгода освоить новый инструмент. Я вспомнил про гусли и начал их осваивать уже в полном объеме. Это стало моей изюминкой: мы потом ставили «Слово о полку Игореве», а гусли и древний текст пошли параллельно, как будто всегда были вместе. Я из Жостово, у нас подносы – это фольклорный почерк моего места. Гусли стали моим внутренним инструментом, потому что вся эта тема мне бесконечно близка. Слушал группу «Мельница», Сергея Старостина, Пелагею еще тогда, когда это не было модно. Очень рад, что подносы, гусли, вся эта фольклорная история – она про меня.

О первых ролях

Нет такого человека, который сам придет и позовет тебя сниматься. Инициатива должна идти изнутри. Я сам писал агентам, что до безумия хочу к ним попасть. Меня не брали, но, видимо, пожалели и стали кидать пробы просто так, без договора. И внезапно для всех меня начали утверждать – раз, два, три, пять раз подряд! Первый раз в кадре я появился в «Ищейке» (сериал Первого канала, с 2015-го вышло уже 8 сезонов, – КР) Дмитрия Брусникина. Он меня и утвердил. Я пришел на площадку и потерялся: передо мной стоит мой Мастер, который три года учил меня, любил, а теперь он режиссер, за ним девяносто человек, и я должен смотреть на него не как студент, а как артист. Вот это был рубеж. И столько тепла от него на площадке – такое дорогого стоит! Мне правда очень повезло. (Улыбается.)

О выборе ролей

Я по-разному выбираю роли. Но мне всегда хочется одного: сделать необычного, яркого героя. Даже роль на две минуты – вызов. Нас учили: не бывает маленьких ролей. Попробуй перетянуть одеяло, когда у тебя два эпизода, а напротив Юрий Колокольников в «Конце света». (Смеется.) Вообще выбор – история зеркальная: ты выбираешь, тебя выбирают. И чаще – тебя. Например, Юрий Быков утверждал меня в «Вершину» год. И это был год тишины! А тишина – тяжелая штука. Бывает, что в проекты зовут друзья, а иногда и волшебство случается – звонит Станислав Довжик и говорит: «Володя, роль написал для себя, но подходишь ты!»

О своих героях

У меня такое чувство, что каждый мой герой приходит в нужный момент. Первый, ставший родным, – Богдан из «Миллионера из Балашихи». Я тогда учился в Школе-студии МХАТ, и он вобрал в себя весь тот свет и тепло, которые в нас вкладывали. Потом я выпустился, остервенел, стал понимать, кто я как артист, и появились сразу двое: маньяк Митя («Замерзшие»), молчаливый, опасный, но с огромным миром внутри, и Демон («Конец света») – огненный, острый, без тормозов. Две противоположности, которые позволили мне похулиганить. Дальше была «Комбинация» – это советская романтика и аккуратность в образе композитора. И последняя гордость на сегодняшний день – Тоха в «Вершине».

О поиске

Тоха – это, наверное, первый такой удивительный герой в моей биографии. Он все время в поиске. И мне это очень нравится. Потому что поиск – это процесс. А когда ты доходишь до какого-то конечного результата – все, это уже неинтересно. Процесс, поиск, путь намного важнее. И мне кажется, Тоха – это и есть путь, взросление, момент обретения себя. Это, наконец, возможность забыть про то, что у тебя было, и начать с нуля.

О съемках в «Вершине»

Съемки проходили в невероятном Чегеме – там такая красота, что дух захватывает. И никакой связи. Пятидневный детокс, возможность говорить друг с другом, смотреть друг на друга – это настоящее счастье. Мы выезжали на площадку в четыре утра, потому что солнце в пять вечера уже садилось. И каждый день я думал: «Господи, когда это закончится?» С теплом вспоминаю Андрея Смолякова: он вставал раньше всех, молча курил и смотрел вдаль. Я подходил к нему и говорил: «Андрей, солнцу стыдно – вы уже встали, а оно еще нет». Я благодарен судьбе, режиссеру Юрию Быкову, команде за то, что мне довелось поучаствовать в этом проекте. Такой опыт выпадает не каждому.

О настроении

Из опыта работы вожатым в лагере я вынес главный урок: ты всегда должен быть в хорошем настроении. Утром, днем, вечером – у тебя дети, каждый может скучать по маме, и ты для них должен быть теплым солнышком. Ты не имеешь права грустить. Этот навык оказался бесценным на площадке. Когда мы снимали «Вершину», условия были невыносимые. Горы, перепады температуры, то солнце, то дождь, то снег. У меня началась горная болезнь. Причем узнаешь ты о ней только в горах, как о морской болезни – только в океане. И вот в этом аду твое настроение становится единственным источником тепла. Ты включаешь режим «все круто, мы команда, мы справимся» – и люди реально греются от тебя, как от костра. Чем сложнее условия, тем ты должен быть более заряжен. Нельзя оставить человека без внимания, если он этого не хочет. В лагере это было правилом выживания. В кино – тем же самым.

О рождении своих героев

У меня есть своя маленькая система: чтобы персонаж ожил, нужно поменять в себе три центра. Головной – мыслить иначе, говорить в другом ритме. Сердечный – чувствовать по-другому, любить иначе, надевать панцирь или снимать его. И третий – паховый. Походка – это центр тяжести, путеводитель человека. Я подключаю эти три центра к своему бессознательному и честно себя спрашиваю: это Володя? Или уже кто-то другой? И когда понимаю, что родился кто-то другой, начинаю кайфовать и открывать в себе новые возможности уже осознанно.

О дубляже

В дубляже я использую те же навыки. Это только кажется, что там живет один голос, – на самом деле живет все тело, энергия всегда опережает звук. У нас маленькая команда, мы все знаем друг друга. Сергей Бурунов сделал Леонардо ДиКаприо едва ли не ярче оригинала, Татьяна Шитова подарила голос Анджелине Джоли, Ирина Киреева – Милле Йовович. И поэтому любая потеря здесь воспринимается иначе. Я не могу смотреть фильмы, где звучат голоса тех, кого уже нет: Елены Шульман, Сергея Смирнова… Театр теряет не меньше, ежемесячно целые поколения уходят. Но дубляж – такой тесный мир, что каждая утрата бьет прямо в грудь.

О кино и театре

Все знают фразу: «Театр начинается с вешалки». Но это не про вешалку, а про культуру. В театре нет мелочей, и этика прививается с первого курса обучения. Это коллективное дело, и если не принимаешь эти правила, театр тебя отторгнет. Здесь ценен каждый человек, но и заменяются актеры легко. В кино риск другой: замена стоит очень дорого, так что многое прощают, на многое закрывают глаза. И у артиста формируется иное представление о себе. Кино не хуже – оно просто моложе, его культура еще формируется. Но пока артисты театра и артисты кино говорят на разных языках, хотя профессия одна. Везде – про правду, про живого человека, про ошибки, которые делают нас настоящими. Просто в театре ошибку видно сразу, а в кино ее можно переснять. Но зритель все равно чувствует, когда за картинкой ничего нет. И когда есть все – культура, этика, уважение к тем, кто рядом. Это не спрячешь. Ни за вешалкой, ни за камерой.

О преподавании

Когда я учился в педагогическом колледже, у меня для себя была единственная проверка: отдал бы я своего ребенка себе в ученики? Это жесткий тест. И я очень хорошо помню, как на первом курсе подошел к Дмитрию Владимировичу Брусникину и сказал: «Меня зовут сниматься в кино, можно я пойду?» Он тогда задал мне встречный вопрос: «А ты что-то умеешь?» Это заставило меня о многом задуматься. С преподаванием то же самое. У меня есть мечта, чтобы когда-нибудь у меня появились свои ученики, но если ошибку врача, например, ты видишь сразу, то педагог опасен тем, что последствия его работы проявятся лет через семь. Так что только когда я что-то буду уметь, тогда и стану педагогом. И посвящу себя этому полностью.

О высшей точке искусства

Олег Павлович Табаков сказал: «Высшая точка искусства – это обаяние». Когда ты не знаешь человека, но не можешь отвести от него взгляд. И дело не во внешности. Это про внутреннее наполнение. Я часто ловлю себя на этом ощущении, глядя на Андрея Смолякова или Татьяну Васильеву. В них чувствуется абсолютное понимание жизни, колоссальная свобода – и при этом стальной стержень. К такому спокойствию хочется стремиться, особенно когда вокруг информационный шум и любая мелочь раздувается до катастрофы. А они дошли до внутренней точки, где этот шум отключается. Мне очень хочется тоже однажды туда дойти.