Александр Золотовицкий пересобрал Чехова, на максимум выкрутив его громкость.
В Театре на Таганке продолжаются эксперименты с классикой. Вслед за Лермонтовым (его «Героя нашего времени» изящно переложил Сергей Тонышев) и драматургической компиляцией Александра Карпушина «Опус 48. Островский» пришла очередь чеховских «Трех сестер». За сюжет, пропитанный безнадежным равнодушием, взялся Александр Золотовицкий и преуспел: Антон Павлович у молодого постановщика вышел таким концентрированным, что его с непривычки можно спутать с кем-то еще. Но самое удивительное, что при всей оригинальности авторской трактовки Чехов остался Чеховым.
Осознать режиссерский замысел с наскока не выйдет: поначалу все выглядит слишком концептуально и беспорядочно. На именинах Ирины (Ксения Галибина) переделанные в исступленный речитатив монологи тонут в оглушительных волнах панк-рока, Чебутыкин (Филипп Котов) не выпускает из рук газету «Правда», а нечаянная ремарка про советский воздух отлично рифмуется с поговоркой про то, что русскому хорошо (ну а немцу – вы и сами знаете).
С помощью этюдного метода Золотовицкий со товарищи скрупулезно работает с культурным кодом страны, который с чеховских времен успел претерпеть заметные изменения. Но на расхожую истину нисколько не повлиял – люди-то не меняются. К внутреннему миру героев постановщик подбирается через внешнее, доводя ситуацию до абсурда: Андрей Прозоров (Максим Трофимчук), которого сестры упрекают в том, что он неприлично распустился, с каждым появлением увеличивается в размерах. Сетующий на старость доктор на голубом глазу уверяет, что прожил на земле несколько сотен лет. А тихий и послушный Кулыгин (Игорь Ларин) – даже не бледная тень, а механический отголосок былого себя.
В других случаях режиссер нащупывает неожиданно верные ключи, двигаясь от обратного. Так, Соленый (Антон Ануров) ассоциирует себя с Лермонтовым, но это поэтичное самомнение неминуемо сталкивается с реальностью, заодно приобретая (мета)иронический оттенок. «Ты же лысый!» – возражают ему окружающие, и ответная ремарка штабс-капитана, обиженно натягивающего парик в следующем действии, тонет в хохоте зала. Тузенбах (Олег Соколов), мечтающий о кирпичном заводике, предстает рохлей, которому избавление от мундира в самом деле не делает чести. А Вершинин (Анатолий Григорьев) и вовсе напоминает неприкаянного героя советского кино.
Появившись на чужом празднике (не)жизни, он первым делом бросается обнимать засохшую, как и все здесь, березку. Затем устраивает продолжительную клоунаду, вырастающую из его патологической неуклюжести. Наконец, затягивает «На дальней станции сойду», тем самым навевая воспоминания о самом известном, пожалуй, кавере в исполнении Егора Летова. А вместе с ней – и другая его композиция, в которой «нет» говорится потрясениям, горизонтам, вдохновениям и праздникам.
Из «злых сумерек бессмертного дня» героев напрасно пытаются выдернуть случайные знакомые – Федотик (Василий Уриевский) и Родэ (Александр Зарядин), волею судеб оказавшиеся в том же полку. Они – проводники истинного режиссерского отношения, в котором искреннее сочувствие стала перевешивать гадливость. До людей, давно погрязших в бесплотных мечтаниях, ханжестве и лицемерии, они пытаются докричаться словно в последний раз.
А поскольку происходит это одновременно со сломом четвертой стены, прислушиваться приходится и зрительному залу, предварительно разогретому стендапом на темы, которые за прошедший век не сильно изменились.
Однако обличающие восклицания бесполезны, если, по меткому выражению режиссера, отдать жизнь на аутсорс. В пространстве тотального безволия место командира кто-нибудь да займет (инфернальный портрет главы семейства, лишенный лица, не просто так занимает значительную часть сцены). И в любом, даже самом ласковом голосе зазвучат знакомые металлические нотки.
Прием «театр в театре», который в последние годы эксплуатируется все беспощаднее, здесь срабатывает за счет общей чрезмерности. Истерики играются в полную силу (Ольга в исполнении Надежды Флеровой то и дело оборачивается разъяренной фурией), характеры – натуральные шаржи. К тому же, очевиден уклон в хоррор-стилистику: сон разума раз за разом рождает чудовищ, причем как реальных, так и выдуманных.
Ряженные все-таки объявляются, хотя и в полной тишине, чтобы не беспокоить больного ребенка. Влюбленность Андрея в Наталью (Анастасия Захарова) сначала обретает черты сверхъестественной одержимости (выраженные в том числе через пластику), а затем – полноценного боди-хоррора. А вместо первенца Бобика на сцене красуется лоскутная кукла Чужого, что превращает экзистенциальный в общем-то монолог его отца в нелепость.
Бесчисленное множество находок иногда заполняет пространство так плотно, что начинает давить на все органы чувств. Откровенно шутливые адекватны происходящему, даже несмотря на сиюминутность – мемы про ЖКХ и «Наталью Морскую Пехоту» явно поймут не все. Те, что посерьезнее, работают на ином уровне восприятия. В блестящую метафору обернут пустопорожний, казалось бы, диалог Вершинина и Маши (Дарья Авратинская) о том, что хочется чаю, а сейчас не дают. А в одном из кульминационных эпизодов безжалостная рука сражает Тузенбаха без всяких посредников.
Золотовицкий вообще чувствует психологию персонажей, пересобирая их по-новому, но не отдаляя от литературного канона. Это, пожалуй, та самая радикальная форма, которую искал герой другой чеховской пьесы. И на нее иногда даже сбиваются окружающие: Маша Прозорова вдруг обращается Машей Шамраевой, уверяющей, что женщины порой пьют чаще мужчин. Пока эти самые мужчины шутки ради стреляют птиц – правда, не чаек, а вальдшнепов.
Отсылки, цитаты и аллюзии позволяют режиссеру избавиться от зазора, обязательно возникающий при попытке перенести пьесу на сцену в самом что ни на есть первозданном виде. (Что в общем-то технически невозможно – если не верите, посмотрите нового «Ревизора» Валерия Фокина). Здесь же и речи не идет об авторском отстранении: напротив, молодой и хулиганской режиссуре сложно не поддаться, даже если некоторые решения поначалу встречают отторжение.
Изменение внешнего контура – прием не новый, но в таганских «Трех сестрах» есть собственная оригинальность, в которой сохранено главное – зерно пьесы. Избыток камуфляжной ткани, как и надетый Машей жакет в стиле милитари, лишь подчеркивают обманчивость представлений о том, что что военные – «самые порядочные, самые благородные и воспитанные люди». Вынесенная на сцену белоснежная простыня, на которой вдруг проявляются ностальгические воспоминания о детстве, в первые секунды напоминает саван. Да и дом, где сестры застряли, словно в мистическом междумирье, опутан паутиной лесов и завален горами строительного мусора.
Однако вместо того, чтобы поменять проводку, они предпочитают забыться – в алкоголе, танцах, музыке. А потом даже эта агония сходит на нет – музыканты тихо исчезают, и во втором акте звучит уже не задорный, пробивающий до бельэтажа гром «Развлекайся, как можешь! Развлеки себя сам-тебе никто не поможет!», а композиции куда более минорные. Да и сил никаких не остается – получается только лежать. Равнодушие и в самом деле убивает.
Комментарии