«Любовь моя»: Пустынная тирания Хавьера Бардема

Знаменитый режиссер Эстебан (Хавьер Бардем), обладатель двух «Оскаров» и дурного характера, возвращается из Штатов в родную Испанию для съемок нового фильма. Ведущую роль он предлагает своей дочери Эмилии (Виктория Луэнго), с которой 13 лет не общался. Та соглашается. И вскоре далекие близкие отправляются на Канары, изображающие Сахару, чтобы снять историческое кино про колониальную эпоху. Эстебан описывает этот проект как историю о предательстве, наплевательстве, любви и людях, которые не могут друг на друга взглянуть. Так же можно охарактеризовать и драму «Любовь моя», что добирается до российских экранов через 5 месяцев после премьеры на Лазурном Берегу. 

Отстраненные дочь и отец, съемочная площадка как важное место действия, попытки наладить диалог по обе стороны камеры – мем «дай списать» опять актуален. Ведь на позапрошлом Каннском фестивале гостила «Сентиментальная ценность», ставшая одним из самых обсуждаемых событий наградного сезона и внешне действительно на «Любовь мою» похожая (у них даже хронометраж одинаковый – 133 и 135 минут соответственно). Правда, сравнения «Любви моей» с трагикомедией Йоакима Триера, если таковые вообще уместны, окажутся не в пользу Родриго Сорогойена, известного по беспощадному триллеру «Хищники» (2022) о противостоянии фермера-француза с испанскими работягами. «Ценность» – нежное, терапевтическое кино с великолепной иронией и живыми героями, чье взаимодействие пробивает на эмоции широчайшего диапазона. «Любовь» – кино не то чтобы мертвое, но одушевленное лишь эпизодически. А редкие вспышки юмора здесь раскалываются о стену натянутой тревожности, сквозь которую простая человеческая эмпатия еле просачивается.

«Любовь моя» открывается 20-минутной крупноплановой беседой Эстебана и Эмилии, в ходе которой он излагает сюжет свежей картины под заголовком «Пустыня». А она мешает пиво с красным вином. И оба делятся одними и теми же воспоминаниями, для каждого имеющими диаметрально противоположный эмоциональный окрас. На грядущих съемках отец не обещает поблажек, но свое отсутствие в жизни ребенка желает как-нибудь компенсировать. В итоге папа и дочь с трудом находят общий язык, причем Эмилия не кажется талантливой артисткой (в отличие от Виктории Луэнго), а Эстебан не выглядит великим режиссером. Впрочем, «Оскары» всегда вручали кому ни попадя. Концепция «Пустыни» звучит откровенно скучной, и эпизоды, за рождением которых на площадке мы наблюдаем, эти подозрения подтверждают. В приличном результате, по ощущениям, не заинтересован никто из команды, и когда постановщик внезапно вскипает, часть съемочной группы во главе с оператором объявляет демарш и подает в отставку.

Сцена этого взрыва превосходна: безупречный мастер-класс по воспламенению саспенса на ровном месте. И напоминание о том, что недавно Бардем лютовал в «Мысе страха», где не на апатичных киношников орал, а похлеще зверства творил. Хищническая маскулинность его альфа-харизмы к лицу режиссеру-тирану, хотя в большинстве потенциально конфликтных случаев он старается держать гнев в узде. Вместе с тем и сама картина пораженчески умеряет свой пыл, из-за чего испанская темпераментность размазывается по монотонному нарративу. Понятно, что Сорогойен не стремился к изяществу и воздушности, предпочитая им тягостный дискомфорт. Но за пределами упомянутой сцены «Любовь моя» вышла спертой, тяжеловесной. Доснимет ли Эстебан «Пустыню», какой она получится, как ее примет публика? Хавьер его знает – на фильм внутри фильма плевать. Тоскливо следить и за тем, как вяло раскручиваются отношения постановщика и актрисы, которые с каждым щелчком хлопушки становятся все дальше от прощения, примирения, понимания. Тотальное отчуждение, Антониони практически.

Окей, в жизни и на работе подобное тоже сплошь и рядом встречается, так что в изображении треснувшей семейной связи Сорогойен в определенном смысле преуспел. Образы и ситуации вполне узнаваемы, даже если вас ни разу не заносило на съемки чего бы то ни было. Вот только опыт знакомства с этими образами и ситуациями не особенно вовлекающий, с какой бы аутентичностью Родриго ни оформлял кино-про-киношные элементы. Чья документальная точность к тому же страдает от визуальной неоднородности (иначе говоря, выпендрежа): в экстравагантном калейдоскопе сменяются цвет и монохром, цифра и пленка, а также форматы 8, 16, 35 и 65 мм – порой в рамках одной сцены.

 Для Бардема с Луэнго сложные, насыщенные оттенками роли дочери и родителя – ценные подарки, которых менее удачливые артисты могут ждать всю карьеру. Но тусклый песчаный сеттинг, не самая энергичная постановка, перегруженность сценария «внутряковыми» эпизодами, где Эстебан дает интервью и пишет комментарии к Blu-ray-изданию дебютного фильма, мешают «Любви» развернуться в пронзительную семейно-производственную трагедию, которой она хотела бы стать. Некоммуникабельность граждан в кадре, мающихся от зноя, ветра и деспотичных замашек начальника, и по зрительской коже пускает морозец, в котором увядает все доброе и разумное. Что же до вечности, то и она «Любви» не грозит – рассказ об актрисе и ее режиссере огорчительно быстро выветривается из памяти. Словно пустынный мираж, тающий в зыбкой дымке.