«Барашек в ящике»: Мечтают ли андроиды о материнской гиперопеке

Япония недалекого будущего. Пару лет назад семейная пара (Харука Аясэ и Дайго) пережила трагедию – их единственного сынишку Какеру сбила машина. Точнее, все еще не пережила, потому и пытается аки подорожником прикрыть ноющую рану мальчиком-андроидом (Руми Куваки), что выглядит точь-в-точь как Какеру. Да и говорит вроде бы так же – разве что повторяет одни и те же отточенные фразы и задается недетскими вопросами. И замирает в оцепенении, стоит лишь ему отойти слишком далеко от мамочки – GPS-датчик в плече мешает. Благо его можно изъять и убежать. Осталось понять, стоит ли.

Удивительное рядом – спилберговский «Искусственный разум» увидел свет целую четверть века назад. Это лента была и остается без малого трогательным, умозрительным и, разумеется, пророческим высказыванием о природе ИИ и человека, которое едва ли способны переплюнуть передовые вариации на ту же тему. Никак не смогла приблизиться к нему и версия за авторством японца Хирокадзу Корээды, минувшей весной заявившегося с ней в Канны и там же оставившего свою репутацию чуткого автора, что никогда не промахивается. Хоть и сохранившего свое чуткое нутро под тонной посредственных метафор.

Его сай-фай-драма «Барашек в ящике» (название фильма отсылает к многозначительному эпизоду «Маленького принца» и мотиву непознаваемого, скрытого за вполне осязаемой оболочкой) оборачивается вялотекущей компиляцией проблематик, в принципе уже со всех сторон рассмотренных постановщиком в золотом фонде его семейных мелодрам. На арену выходит все та же тягучая азиатская меланхолия, препарированная через призму микро- и макродисфункций и детской беспризорности, которой были пронизаны отмеченные в тех же Каннах «Магазинные воришки», недавние «Посредники» или ранний алмаз «Никто не узнает». Вот только в этот меланхоличный кисель – благородного, однако, толка – нынче подмешивается уже в некотором смысле пошлая ИИ-лихорадка.

Пошлая даже не потому, что уже давно была развеяна по «черным» кинематографическим зеркалам и прочим предостережениям большого и малого формата, а потому, что подается Корээдой в лоб и без всякого налета новизны. Его застывшим в проработке травмы персонажам остается лишь обреченно вздохнуть и вслух, прямо в камеру, признаться в том, что, оказывается, роботы – реалистичные или угловатые, добрые или злые – никогда не заменят людей – живых или мертвых, родных или чужих. Вот настолько заурядны здешние аллюзии – не на шутку угловатые, в отличие от экранных гуманоидов, и, увы, безжизненные. Вдобавок, они словно слеплены тем же самым ИИ, причем не самой последней версии.

Блеклость метафор рифмуется и с визуальным кодом ленты – по-корээдовски сдержанным, но вместе с этим по-нетфликсовски пластмассовым и стерильным. Трагедия малыша Какеру, точнее, его подобия из микросхем и поролона, и его скорбящих родителей, точнее, его пользователей, сосредотачивается в технологичном доме, где не тлеет огонек надежды и не видно солнца, что восходит на том же востоке. Очевидно, что тем самым японец подчеркивает тяжесть утраты и беспросветность жизни, что наступает «после». И поневоле окутана туманом, вместе с героями усыпляющим и публику, не наблюдающую в тумане ни единого намека на развитие истории, которое не наступает даже «после».

Наступает, впрочем, в другой картине, что и тематически, и стилистически близка к «Барашку» – «После Янга» Когонады, эксплуатирующей метафоры на порядок тоньше и, как результат, сильнее резонирующие с аудиторией. Сравнения с менее титулованным корейцем проходят отнюдь не в пользу японца и в разговоре об актерских работах, что взрослых, что детских, – тоска Колина Фаррелла во многих смыслах светлее тоски угрюмого Дайго, играющего довольно стереотипного скупого отца, проходящего довольно стереотипную арку искупления где-то за кадром, в тайне от зрителя, что не в силах эмоционально подключиться к антигерою, что, простите за каламбур, платит за ребенка дважды.

Донельзя прозрачна и, что называется, душна аллегория и на аналогично удушающую материнскую гиперопеку – GPS-датчик, ограничивающий ребенка в движениях, считай, кричит об этом. В разрезе фрустрирующей идейной примитивности становится очевиден парадокс, венчающий разочарование, – при всем разнообразии примочек, что разбросаны по просторам научно-фантастического жанра, умелец Корээда почему-то выбирает самые однозначные из них. И, более того, выставляет их в самом однозначном холодном свете, на который, сдается, не слетятся ни сай-фай-энтузиасты, ни фанаты его жанрово устойчивых, пусть и столь же трагичных притч о семьях, что несчастливы по-своему.

Выходит, как, без сомнения, маститый постановщик за 2 часа не смеет выразить из высокотехнологичного уравнения прежде никому не известную переменную, так и мы – при всем уважении к нему – не смеем заключить ничего, кроме того, что ему стоит сделать шаг назад. Назад к тихим – по масштабу, но не по сентиментальности и остросоциальности – трагедиям и общенациональным травмам. Тогда как андроиды пусть сами себе мечтают о менее тревожных матерях, утопической жизни в лесу в дружной компании себе подобных и так далее. А то, увы и ах, получается, что его «Барашек» – это овечка Шредингера: смысл-то в ящике вроде как и есть, но в то же время в нем зияет пустота. Вторичная и мертвая.