«Ешь. Молись. Худей»: Обсессивно-компульсивный хоррор о РПП

Недолюбленная, но влюбленная в сладкое Хана (Мидори Фрэнсис) мечтает скинуть килограммчик-другой и обрести дзен в красивом теле. И тут – о чудо! – встречает старую знакомую, радикально преобразившуюся благодаря волшебной пилюле а-ля Оземпик. Будучи студенткой медколледжа, Хана разбирает состав пилюли и обнаруживает, что та – не что иное, как щепотка человеческих останков. И тут как нельзя кстати приходится практика в морге… Барышня химичит себе путь в худое и счастливое будущее, не ведая тяжелых во всех смыслах последствий своих экспериментов.

Уж полночь, что называется, близится, а киноделы все никак не перестанут изгаляться на боди-хоррорную тему, что пару лет назад задала Корали Фаржа. На «ужасной» бьюти-земле уж видали и сериального маньяка Райана Мерфи, но покой – вкупе с лучшей версией себя – провокативному поджанру только снится. Впрочем, если Мерфи горьких слез в лентах соцсетей, неизменно воспевающих худобу, не проливал, потому и частичку собственной рефлексии в «Красоту» заложить не смел, то дамы еще не успели договорить все то, что у них накопилось по вышеозначенной теме.

Очередной кричащий ответ на оземпиковую лихорадку прилетел с далекого австралийского континента: местная постановщица Натали Эрика Джеймс, заручившись поддержкой преимущественно женской местной команды, разлила по экрану всю боль и кровь, потраченную на борьбу с призрачными изъянами. И следом дерзнула, к своему же успеху, показать сие откровение на минувших «Сандэнсе» и Берлинале. Вот только, увы и ах, откровение Джеймс, вне спорной, но забавной российской локализации названное Saccharine (то есть «сладкий», «приторный»), в какой-то мере представляет собой все ту же пережеванную «Субстанцию», хоть и аккуратно, с особым умыслом обернутую чрезвычайно ценной метафорой.

А метафора та в кои-то веки весьма приземленна для тех широких народных слоев, что страдает, к сожалению, от расстройств пищевого поведения. В призме австралийки их воплощает тучный, полуразложившийся и безапелляционно отталкивающий труп-призрак, преследующий вечно худеющую героиню. Среди прочего, бедная Хана проговаривает центральную истину и вслух: чем сильнее изнуряешь себя разного рода диетами, тем прекраснее себя чувствует психический недуг (в виде, собственно, тучного трупа-призрака). Ни убавить, ни прибавить.

В облике некро-проклятия, которым постановщица накрывает свое альтер эго, легко считываются аллюзии на симптоматику булимии, нервной анорексии и компульсивных перееданий. Причем последнее РПП-бедствие изобличается в настолько реалистичной и вместе с этим душераздирающей манере, – с контрастными монтажными склейками и неординарными сменами ракурсов в комплекте, – что и Деми Мур с ее истеричной карательной кулинарией такое не снилось. Хотя, вероятно, снилось Миранде из «Секса в большом городе» – именно на ее каноничный эпизод с кексом из мусорки отсылает Джеймс, наверняка воспитанная на золотом фонде поп-культурных страстей по сладким углеводам.

Австралийка проводит знак равенства между одержимостью сверхъестественной, когда вымышленный призрак пускается высасывать из тебя все соки и чуть ли не жизнь, с одержимостью пищевой. И, стоит признать, делает это совсем не без оснований и, что примечательнее, не слепо копируя наработки Фаржа и других коллег по бьюти-цеху. Ее фестивальный манифест  – оголенного нерва протест против трендовых оземпикоподобных субстанций в омерзительно телесных картинках и зрелищных, пусть и вполне типичных для жанра, криках ужаса, – предупреждает о том, что нездоровое похудение – это обсессия чуть ли не хлеще любовной. 

И хитрое слово «обсессия» брошено здесь едва ли случайно – невзирая на очевидность боди-хоррор-канона, по лекалам которого слеплен сей манифест, давящая камерность и отказ от стерильности и впрямь роднит его с недавней инди-сенсацией Карри Баркера. Разве что выкрашена здешняя страшилка уже не в «сердечный» алый, а преимущественно в охру, отдающую – не к столу будет сказано – трупным гноем. В условиях бюджетности картины она так же, как и «Обсессия», пугает не дерзостью эффектов или натуралистичностью грима (а он здесь, к слову, выглядит уж слишком бюджетно), но изящностью и колкостью психологизма. Пусть и, подобно психологизму Баркера, не самого жанрово свежего.

Как бы то ни было, в назидательно тошнотворной визуальной эстетике и уникальном саунд-дизайне – ох уж эти до боли знакомые звуки завывающего живота! – Джеймс все же находит точки опоры, возвышающиеся над полем телесной вторичности. Так, «Ешь. Молись. Худей» оборачивается умеренно морализаторской притчей о Хайзенберге в юбке от мира псевдооздоровления, что вскрывает тела и пороки утонувшего в комплексах общества. Не имея на руках медицинской лицензии, все же осмелимся прописать эту притчу, импульсивную и неприкрашенную, всем тем, для кого РПП – не просто аббревиатура. Пусть и в конечном счете голод по новаторским ужастикам ей удовлетворить не суждено.