«Особый пациент»: Ты скажешь – не твоя война

В прокат вышел «Особый пациент» – остросюжетное кино о враче либеральных взглядов, перед которым встает почти невозможный вызов: собрать новое лицо старшине, пострадавшему во время атаки на Бахмут. Свой замысел режиссер и сценарист Вячеслав Рогожкин планировал развернуть в пьесу, и это обстоятельство раскрывает весь механизм – попытку подружить между собой театральную условность и живых людей, широкий экран и тему, которая до сих пор вызывает ожесточенные споры.

Возможно, именно поэтому со зрителями «Особого пациента» постановщик поступает как с главным героем – ставит перед фактом. Для Берладина это либо операция, для которой нет ни подходящего персонала, ни оборудования, ни готовых схем. Либо увольнение, что для одаренного творца, которому многое прощают, смерти подобно. Владислав Абашин с порога заявляет своего Андрея Ильича как антигероя: к «этой войне» он не хочет иметь никакого отношения, от старшей медсестры (Ольга Смирнова), чей сын ушел добровольцем на фронт, требует прежней собранности, а вечера проводит расслабленно.

В этом можно заподозрить профдеформацию: сопереживающий хирург – плохой хирург. И на этом противоречии выстраивается дальнейший слом: в критический момент, максимально далекий от стерильности, Берладин не может сдержать дрожь в руках. И это – капитуляция.

Все дело в совместной работе: Рогожкин как автор идеи отвечает за сценарные и технические нюансы, артисты – за наполнение. И поэтому давление, которое оказывается на героя Абашина – требования двух министерств, беснование прессы, собственные принципы, которые трещат под весом амбиций, – превращает его не в функцию, а в живого человека.

При этом что-то выведено полунамеком. Регулярные интертитры, явный признак театрального прошлого, отсчитывают время, в котором полностью отсутствует рабочая текучка. Но фраза о том, что все операции распланированы на три месяца вперед, задает уровень нагрузки с первых минут. Эксцентрика тоже точечная, хоть и последовательная: поняв, что абхазская беженка Маша (Милана Ломия), приехавшая к Перхуну (Сергей Горобченко), не отступит от своего, Берладин выдает ей ключи от собственной квартиры. Чтобы не мешала работать – и в этом весь характер.

А вот к прямым манипуляциям врач, чье кредо – циничная констатация фактов, прибегает редко. Благодаря чему рождается один из самых соблазнительных – во всех смыслах – эпизодов, в котором он убеждает высокопоставленную любовницу (Анастасия Микульчина) провести нужное оборудование по серому импорту прямо в разгар прелюдии. «Ради одного человека?» – удивляется она, и тут же сводит бюрократическую окраску на нет: «Наши наизнанку вывернутся, но сделают».

Принцип «своих не бросаем» находит отражение на всех уровнях. Даже в черновом названии «Доброволец», которое рассеивало внимание, поскольку этот ярлык применим больше чем к одному герою. «Особый пациент» сужает фокус: Перхун страдает от ПТСР и вины выжившего, на контакт идет с большим трудом, чем пронимает даже того, кто упорно открещивается от социальной миссии. Эти детали пробивают щит Берладина адресно. И любая абстракция – война, совесть, боль – перестает быть таковой.

В этом столкновении есть ирония – не злая, но истощенная, как в вопросе «кто, кроме тебя?», заданном с непривычной интонацией. Чтобы увидеть вещи такими, какие они есть, Берладину приходится посмотреть в лицо человеку, у которого нет лица. Чтобы узнать, как по другим били его собственные отказы, – выслушать гудки в телефонной трубке.

У всех героев, включая главного врача больницы (Артем Волобуев) и министра (Сергей Новиков), есть деталь, превращающая их в живых людей. Первый испытывает симпатию к Маше, второй – явный функционер – вдруг позволяет себе абсолютно человеческий жест. Возможно ли такое в реальности? Да. Но в этих же деталях кроется дьявол – они никак не сращиваются с глобальным контекстом, где заявлены все те же абстракции. Потому что само кино – о войне, совести и боли.

И даже сокрушительные эпизоды, бьющие Берладина под дых (эта ударность – тоже сценическая), выглядят скорее формальным приемом, чем естественным ходом вещей. Сюжетные швы – те самые интермедии – перестают работать в кино, потому что изначально созданы для театра, где условность простительна.

Впрочем, даже умозрительные понятия Рогожкин старается заземлять – и непоследовательность принципов, и их суровое обличение здесь настоящие. Изобретательны и его попытки встать на кинорельсы: героев он помещает в не самые стандартные локации, вроде вертолетной площадки, кабину больничного лифта превращает в пространство, где дезориентированный Берладин без конца ездит вверх и вниз. А вот плен показан почти стереотипно: кровь, огневые всполохи, дрожащая камера. И нечеловеческие условия, поданные как универсальный опыт, усиливают эффект.

«Мы этим фильмом задаем вопросы», – говорит Рогожкин, и вопросы эти преимущественно неприятные и неудобные. Именно они работают как точки слома – если нельзя достучаться до человека с одной стороны, удар с другой превратится в нокаут. Здесь нокаутов три, и встать прежним человеком не получится при всем желании, что все-таки позволяет сюжетной конструкции устоять.