«Накануне»: Константин Райкин и иерихонская труба 

В «Сатириконе» дают «Накануне» – первую премьеру театра с ноября прошлого года. И, похоже, все это время ушло на аккумуляцию энергии: по силе воздействия постановка по пьесе Максима Горького «Егор Булычов и другие» напоминает пушечный выстрел. Режиссер Николай Рощин остановился на черновом названии, прямо отсылающем ко времени действия: мерзкие свары раздирают семью смертельно больного промышленника Егора Булычова в самом начале 1917 года.

В драме, задуманной в начале 1930-х, Горький намеренно не размывает краски, бесстрашно демонстрируя развращенность нравов. При этом точно фиксирует дух времени и избегает карикатурности. Так, в реплике «мы – никчемушные купеческие дети», вложенной в уста тех, кто революции сочувствует из любопытства и ребяческого протеста, нет и намека на издевку.

Зато остальные тирады бьют наотмашь: «мужественным отношением к прошлому» и «смелостью правды» в личном письме к автору восхищался еще Владимир Немирович-Данченко. Сегодня эта смелость может скорее напугать – исторические параллели при восклицаниях вроде «Зря влезли в эту войну» никак не складываются с сегодняшним днем. Да, в общем-то, и не должны. Но напряжение задано, и повисший в воздухе вопрос о том, зачем браться за подобный сюжет здесь и сейчас, доставляет явный дискомфорт одной половине зала. И радость узнавания другой.

Впрочем, радость эта преждевременная. В планы создателей едва ли входило разведение публики по политическим полюсам. И вскоре (хотя, может быть, и не так скоро, как ожидалось) на сцене звучит фраза с обратным знаком и той же степенью узнавания: «А я – против войны! Я хочу в Париж!». В общем, в России нужно жить долго, а спектакли Рощина – досматривать до конца.

Для достижения нужного эффекта выброшен антракт: три сценических акта сливаются в плотный, двухчасовой поток, лишающий физической возможности незаметно покинуть зал. И если прочитать пьесу заранее, в словах Булычова «Заперли, черти» можно заподозрить авторскую иронию – именно ими заканчивается первый акт. Суть конкретной реплики при этом сохранена, как и суть самого приема: под замком оказывается не хозяина дома, а шкафчик со спиртным, к которому тот питает большую слабость. То есть, насилие совершено ради его же блага.

Рощин, известный любовью к черному юмору, доводит заложенный в пьесу радикализм до крайности, не гнушаясь и авторских отступлений. Они призваны сгустить мрак и работают потому, что встроены в общий контекст. И горький анекдот, который «не рассказывают при мужчинах», и чудовищная зарисовка про изнасилование, ведут к тому же итогу, что и пьеса, – к панихиде. Но если у Горького она звучит в том числе по старому режиму, то у Рощина, напротив, сведена к трагедии Булычова, который вынужден взглянуть правде в глаза.

Играющий его Константин Райкин признается, что согласился на роль неожиданно для самого себя. Но отхождение от канонического образа играет ему на руку: худрук «Сатирикона» выглядит даже не патриархом, но патрицием – не зря обернутая вокруг него простыня напоминает римскую тогу. Вложение сил тоже колоссальное: Булычов, «насквозь земной человек», полон такого же земного отчаяния, из-за чего соглашается на самые жуткие манипуляции. Его раздевают, обездвиживают, лупят ремнем и в конце концов предлагают залезть в «чудотворный» гроб.

Последняя находка – тоже режиссерская, и внезапно отсылающая к «Самоубийце», которого Рощин поставил два года назад в МХТ им. Чехова. Перекличек в двух спектаклях много: отходящая на второй план политика, свора обезумевших героев, Иван Волков, написавший музыку к обоим спектаклям, да даже гигантская труба. Так, в «Накануне» музыкант-самоучка (Тимофей Трибунцев), который пытается исцелить Булычова с помощью музыки, притаскивает с собой инструмент втрое больше себя, да еще пытается залить внутрь горючее, чем закрывает вопрос с излюбленной Рощиным сценической машинерией. 

А адресованные ему же слова про архангела Гавриила обретают буквальность – на спине артиста закреплены механические крылышки. Трибунцев здесь и ангел, и черт, и юродивый – он появляется даже в скандальном виде, описывать который – только портить эффект. По словам создателей, эта многоликость – способ подчеркнуть болезнь Булычова, который воспринимает реальность искаженно. Но одновременно это и роскошный подарок для Трибунцева, сменяющего полдесятка уникальных образов.

Сразу двух героинь играет и Агриппина Стеклова – нынешнюю и бывшую возлюбленных Егора. Обе поняли, что в свое время совершили ошибку, связавшись с ним, но если одна завела любовника, то другая ушла в монастырь. Денис Суханов предстает в роли ушлого затя, превратившего чужой дом в подобие трактира, а Полина Райкина – его затюканной супруги. Булычов кличет домашних не иначе как чертями, и его возглас «Светопреставление!» отражен на сцене предельно конкретно: на все приличия здесь давно наплевали. Напрасны даже старания напыщенного отца Павлина (Антон Кузнецов) – кадилом этот шабаш не разогнать.

Есть только два человека, которые по-настоящему любят Булычова – его побочная дочь Шура (Василиса Чемезова), которой единокровная сестра пытается навязать «удобного» жениха, и служанка Глафира (Алена Разживина), умоляющая хозяина уехать из дома, где его «пожирают заживо». Но перевес очевиден: большинство родных и знакомых превращаются в винтики огромной системы, движущейся к хаосу. Объединенные идеей, далекой от любой из христианских заповедей, люди ритмично притоптывают, хлопают дверями, водят чудовищные хороводы.

И в финале спектакль выруливает на единственную возможную дорогу: после почти двух часов семейной, бытовой, политической и даже религиозной сумятицы все вдруг становится кристально ясным. Не потому, что неожиданно проясняется. А потому что все лишнее отсекается за ненадобностью.