«Леди Макбет Мценского уезда» в МХАТ им. Горького сыграли по-взрослому

В МХАТ им. Горького представили «Леди Макбет Мценского уезда» – первую премьеру театра, вверенного Сергею Безрукову этой весной. Но до репертуара спектакль Максима Меламедова добирался больше года. Его эскиз родился на «Фабрике Станиславского», затем превратился в дипломный спектакль выпускников Сергея Витальевича (некоторые из них пополнили труппу театра, сохранив за собой студенческие роли), успел завоевать несколько фестивальных наград и наконец, претерпев фундаментальные изменения, обосновался на академической сцене.

Меламедов, которому по-прежнему не изменяет образное мышление, сознательно отказался от многих удачных приемов, только чтобы найти им равнозначную замену. А некоторые придумал с нуля, отважившись даже на конфликт с произведением: например, Сергею (Сергей Вакула) говорят о каменном доме Измайлова (Максим Дахненко), но перед собой он видит деревянный терем, который собирается и разбирается по ходу действия (художник-постановщик – Николь Кламперт). Кипящую внутри жизнь и купеческий достаток сменяет видимая разруха – доски родового гнезда одним движением руки превращаются в гробовые.

Изменился и характер сцепки между эпизодами. В студенческой версии связь работала наплывами – за счет комедийных эпизодов, которые отыгрывались с неподдельным азартом. Их стало в разы меньше, на первый план вышло внутреннее напряжение, а профессиональная точность артистов его обнажила. И если раньше лететь в пропасть было весело и приятно, то теперь это мучительное схождение в ад.

Пара сюжетных штрихов, и характеры стали каноническими. Одно лишь слово «убили», и Сергей – уже не самовлюбленный манипулятор, а Катерина (Вера Шпак) ­– не обманутая им девица. Она бросается в омут с головой, не подозревая, что и в скором времени действительно уйдет под воду. Вода же становится и новым символом, столь прямолинейным, как яблоко в руках «макбетовских» ведьм: то, что должно очищать, не смывает ни крови, ни греха.

Наоборот, толкает на новый – взрослая сцена требует взрослой страсти. Сергей и Катерина не могут оторваться друг от друга, и это уже не детская радость открытия, а затмевающее все влечение. Хотя романтика не стираются окончательно, а, например, проявляется нежными лепестками во время венчания, в которое любовники вступают в глубоком смятении.

До физического насилия доводится каждое доброе чувство. Ядовитой оказывается нежность законного супруга Катерины (Кирилл Новышев). Сам он страдает от взращенной отцом инфантильности, в момент трагедии обернувшейся вечной потерянностью. В Измайлове-старшем, задушившем свое окружение (кого лаской, а кого суровостью), напротив – несгибаемая воля. Она настолько сильна, что прорывается сквозь смерть: обрывками мыслей, неверием, сожалениями.

Эпизоды убийств тоже сменили тональность, что позволило жертвам в последний раз выразить себя. Всем, кроме последней, в силу возраста не способной даже на это. К двум первым – отцу и сыну, чью нерушимую связь не может разорвать даже небытие, – Меламедов относится почти трепетно, отказываясь от лишней зрелищности. Что, впрочем, может запутать зрителя, позабывшего оригинал: произносится одно, делается другое. Но бесчеловечность последнего убийства он подчеркивает особенно.

Предельно физической и одновременно образной становится и сцена наказания Сергея – практически единственная, где виновному воздается по заслугам. В ней, поставленной как ожившая, но беззвучная картина, никто не стесняет себя – в противовес дипломной версии, где чудовищное впечатление производили сами удары. Эффект настолько сокрушительный, что охватывает людей по обе стороны сцены. И надо отметить, в театре под руководством Безрукова подобная отдача, для многих остающаяся недосягаемой высотой, стала рабочей нормой.