Худрук Театра на Бронной с равной долей серьезности и хулиганства устроил деконструкцию деконструкции.
Театр на Бронной открыл сезон сразу двумя премьерами в постановке Константина Богомолова. «Событие» по Набокову худрук назвал милой вещицей со вторым дном, а вот спектакль «Космический ветер, или Мраморная девочка» получил от него ярлык посерьезнее. Этой работой Константин Юрьевич манифестирует новый театральный этап. Походя замечая, что при всей значимости он может оказаться непродолжительным и фактически оборваться «внутри тормозного пути постмодернизма».
В «Космическом ветре» Богомолов оперирует абстрактными понятиями еще свободнее, чем обычно. И не делает вид, что его работа – для всех и каждого. «Стереоскопический каргокультовый фильм-спектакль-жертвоприношение для ограниченного круга ментально неограниченных лиц», – гласит жанровое определение, из которого невозможно выкинуть ни одного слова.
Перегруженность Богомолов превращает в структурную модель. Древнегреческий текст он совмещает с собственной интерпретацией трагедии, написанной Еврипидом в конце V века до н.э., заставляя ее повториться в 2090-м. И так же играючи сталкивает искусственный интеллект с религиозной парадигмой, а языческие практики – с христианскими мотивами.
Для пояснений приглашен лектор (Богдан Жилин), цитирующий несуществующих философов со смешными фамилиями (в этом приеме столько же Достоевского, сколько и во фразе про убийство бога, стоящей ближе к автору «Бесов», чем Ницше). В некоторых идеях сосредоточены крупицы реального человеческого опыта, в других (вроде живомертвых материй) сочетается несочетаемое.
По Богомолову, в конце XXI века ученые научились заглядывать в будущее: теперь они относятся к нему как к факту, свершившемуся в другой временной плоскости. А еще открыли особый мрамор, способный копировать живую материю, исправляя поврежденные геномы. Другими словами, начали создавать идеальных людей, избавленных от неизлечимых болезней, но все еще смертных.
Поэтому экзистенциальные проблемы остаются прежними даже в покоренном космическом пространстве – важный груз застрял где-то на задворках галактики, а жена уехала в отпуск, где наставила мужу рога. Пассионарность при этом сошла на нет: Менелаю (Евгений Перевалов) только и остается, что подглядывать в телескоп за Еленой, застрявшей на Парисе – не человеке, но астероиде, чьи целебные источники обладают пикантной особенностью.
Смешение регистров традиционно фантастическое: от пояснений, вроде «Бог – не фраер» до непечатного восклицания Медеи (Василиса Перелыгина), выпустившей хит психологической самопомощи «Я все могу сама». В терапевтическую практику превращается и попытка Аги (Рустам Ахмадеев) справиться с неизбежным: для того, чтобы в космосе снова задули ветра, а жизнь сдвинулась с мертвой точки, ему необходимо принести в жертву собственную дочь Ифи (Вера Арсич).
Игровую реконструкцию он, ищущий если не оправдания, то хотя бы вторичной выгоды, поначалу воспринимает как механизм снятия ответственности. И наблюдая стереоскопическую зарисовку об Иуде (Александр Шумский), твердо убежденном, что он рожден злодеем, болеет за него, как заправский футбольный фанат.
Однако в третьем акте, решенном в исключительном психологическом формате, эта воодушевленность сменяется ужасом узнавания. Его Агамемнон полчаса стоит не под кнутом, но кнутами – друг и брат Менелай его отчитывает, жена Клитемнестра (Дарья Жовнер), приехавшая вместе с дочерью, жестоко обличает. Кстати, царица существует только в сценическом пространстве: из основной линии Богомолов ее исключил, чтобы подчеркнуть масштаб трагедии и фактическое ее повторение – потеряв жену, Ага должен еще и убить дочь.
Позже вступает сама Ифи – сначала умоляя сохранить ей жизнь, а затем смиряясь с тем, что предопределено. Это уже не торг, не «хочу, чтобы помнили меня как героя, а не убийцу», как у Аги, а заявление – «меня будут помнить как икону». Позволение поднять себя на щиты – вещь противоестественная, и именно она стала для Богомолова камнем преткновения, заставив полностью переменить время действия. Отсюда и идея с искусственными людьми, хотя к мыслям об очеловечивании и расчеловечивании он подводит и раньше.
Но даже если отбросить глубинный слой и авторские объяснения, становится очевидным, что «Космический ветер» работает как минимум на двух уровнях реальности: перед зрителями артисты, которые играют героев из будущего, которые играют героев из прошлого. Это присвоение в квадрате: «текст чужой, но проговаривая его, я познаю себя». Скорее рефлексия, чем проживание – и в этой, казалось бы, максимально искусственной точке, зарождается напряжение, которое выльется в пафос и катарсис. И именно в древнегреческом понимании: πάθος как страдание, κάθαρσις – как очищение.
Ради этого эффекта Богомолов пожертвовал многим. Частью оригинального текста, который можно увидеть на фотографиях с репетиций. Собственными амбициями – реконструкция прогонов могла бы стать смешной и занимательной. Наконец, комфортом публики и артистов, которым приходится не только управляться со стихотворным текстом, но и надолго замирать – так что времени, чтобы понять, насколько принципиальна для режиссера статика, предостаточно.
Мертвые слова Ага слушает, словно окаменев, – несколько десятков минут Ахмадеев стоит, не шелохнувшись и даже не позволяет себе сжать кулаки. Но он – как раз не мраморный, и усомниться в его природе невозможно. Особенно вспомнив, как живо и трепетно она способна проявиться. К счастью, тончайшие нюансы – блеснувшую на ресницах слезу и дрогнувшую, словно сломавшуюся в одну секунду улыбку, – фиксируют камеры, благодаря которым крупный план артиста виден даже из амфитеатра.
Есть и другая техническая особенность: при лаконичной сценографии «Космический ветер» может похвастаться объемным музыкальным сопровождением. Гипнотическая атмосфера достигается за счет виолончели, бас-кларнета, флейты и виброфона. Древнегреческий хор заменила оригинальная оперная ария, а завершается трагедия утешительной балладой Deep Purple, в которой, помимо прочего, звучит электромеханический орган.
И эта мелодия дает самый исчерпывающий ответ на риторический вопрос, заданный в самом начале: «Зачем брать такие сюжеты, даже если они из древности?» А еще, пожалуй, указывает на то, что Богомолов при всей своей склонности к творческой провокации сознательно отказался от излишнего заигрывания со зрителем. Более того – специально выкинул ключи, способные отпереть некоторые двери. Впрочем, шанс заглянуть в замочную скважину еще есть.
