«История одного детства»: Мощное завершение сезона в РАМТе

Под конец сезона в РАМТе показали один из самых зрелищных спектаклей года – «Историю одного детства» Сойжин Жамбаловой. Получив диплом дирижера-хормейстера, она окончила курс Владимира Мирзоева в ГИТИСе, где специализировалась на музыкальном театре, а полтора года назад стала главным режиссером Няганского ТЮЗа. Подобное резюме объясняет многие достоинства премьеры ­– непривычный музыкальный объем, оригинальность художественных решений и мощнейший энергетический заряд. Успех гарантирует и умение постановщицы доносить непростое содержание до юной аудитории (а спектакль рассчитан на зрителей от 12 лет).

В семейной саге, основанной на воспоминаниях воспитанницы Смольного института Елизаветы Водовозовой, в самом деле немало тяжелых моментов. Начиная от домашнего уклада, разрушенного внезапной бедой, и заканчивая историческими переменами. Реформаторскими лишь на первый взгляд: отмена крепостного права оказывается предлогом, чтобы избавиться от людей, ставших бесполезными, а царящие в учебных заведениях порядки направлены на то, чтобы подавить тех, кто и так беззащитен.

Однако от этих страшных открытий маленькую героиню отделяет время и расстояние: «История одного детства», которая идет почти четыре часа, распадается на два акта. Примерно одинаковых по продолжительности, но отличных по количеству потрясений. В первом, «провинциальном», маленькой Лизе (Антонина Писарева), которая растет в дружной и любящей семье, предстоит вдруг узнать, что любую власть сопровождает жесткость, способная при определенных условиях выродиться в деспотизм.

Иногда эта жесткость маскируется под ответственность за других: растерянная мать (Мария Рыщенкова) взваливает на себя не только тяготы деревенского быта, но и обязательства за судьбы оставшихся в живых детей. А иногда работает как защитный механизм – в попытке обезопасить себя, закабалив другого. Именно поэтому старшую Нюту (Яна Палецкая) насильно выдают за местного дворянина (Данила Богачев), а крепостного Ваську (Александр Трачевский) принуждают бросить обучение музыке, даже несмотря на волю покойного хозяина (Денис Баландин).

Скорбное настроение задается практически с первой сцены – рефреном становится моцартовский «Реквием», а семейные игры перестают быть забавными. Но в дальнейшем Жамбалова сглаживает непростительные слова и поступки, переводя самые трагические события в иносказательную плоскость. Особенно постановщице удаются фантасмагорические сцены, в которых происходит переход от жизни к смерти. Иногда образный, но чаще – буквальный. И в этом на помощь ей приходит фольклорная традиция, где смерть редко является в своем настоящем облике.

Воедино происходящее связывает и музыка (композитор Дахалэ Жамбалов): в самые болезненные для героев минуты звучит квартет, ведущая роль в котором отведена все тому же Александру Трачевскому, не так давно начавшему сольную музыкальную карьеру (несколько песен он написал и специально для «Истории»). Именно его голос, в котором жизненная сила парадоксально сочетается с тоской, позволяет оказаться в самом сердце бушующего на сцене урагана. И прислушиваясь к этому голосу, можно нащупать точку опоры среди судорожных криков и предсмертного пляса (великолепная Татьяна Веселкина).

При этом артисты играют ровно с тем эмоциональным накалом, который зритель способен выдержать. Это особенно заметно в конце первого акта, где сразу несколько сцен решены настолько мощно, что после каждой из них можно опускать занавес. Не злоупотребляя ни актерской техникой, ни силой голоса, исполнители мастерски меняют обличия – в густонаселенном спектакле им достается по две, три, а то и четыре роли, порой кардинально разных.

Работают и другие приемы: с первой минуты используются сложные поддержки (хореограф – Мария Сиукаева), видеоарт (видеохудожник – Егор Харламов), искусная работа со светом (художник – Анна Короткова), а во втором акте появляются кукольники вместе с ростовыми куклами-подопечными. Не говоря о стилизованных нарядах (русский народный рейв во всей красе!) и гипертрофированном реквизите, на фоне которого миниатюрность Лизы, усиленная детскими повадками, выглядит еще выразительнее.

Во втором действии беды героев общие. И хотя парадигма отношений сохраняется – сильный господствует над слабым, – ставки в столице выше, и попытки переиграть друг друга обходятся взрослым дорого. Кроме того, на кону оказывается репутация (причем не личная, а фамильная), что подсвечивает грань несвободы даже в высоком сословии. В ситуации, когда положение зависит исключительно от статуса родственников, собственная ценность обнуляется. И как тут не ожесточиться сердцу, в котором и так живет детская обида?

Смягчают его, как правило, маленькие радости, в которых заложено немало юмора, но есть и одна большая – нечаянного открытия. «Мы и не знали, что Пушкин такой!» – восклицают воспитанницы, впервые знакомясь с русской классикой. И удивляются тому, какой мир был рядом все это время. Это чистое, детское откровение автоматически сводит на нет риск любых манифестаций, просто потому что ему предшествовало слишком много (со)страдания.

Впоследствии горестей тоже будет немало, но у спектакля четкие хронологические рамки – он заканчивается, когда Лиза взрослеет. Хотя ее своенравность со временем только усилится: в первой же публикации она вступит в полемику с Чернышевским, а двоих ее сыновей волна свободомыслия толкнет еще дальше, на стезю откровенно революционную. Но это уже, как говорится, совсем другая история.