«Идиот» в Театре Российской Армии: Красота спасет мир

За последний год в московских театрах за год появилось столько «Идиотов», что впору проводить перепись. И то, что все спектакли при максимальной приближенности к тексту получились различными по содержанию и настроению, говорит в первую очередь о гениальности Достоевского. Каждый режиссер берется за то, что ему ближе и дороже, используя для этого различные средства – острую форму в Вахтангова, нетривиальный подход к героям в МХТ, образность литературного языка в Пушкина, где неявные метафоры превращаются в мощные визуальные символы.

Версию Павла Сафонова в Театре Российской армии можно назвать самой прочной конструкцией из всех. Она не обременена лишними надстройками, а потому отлично подходит как для начинающих зрителей, которых может смутить разве что многообразие персонажей (хотя и умеренно сокращенных), так и давних почитателей Федора Михайловича, прекрасно знающих, какой репликой продолжится та или иная сцена.

Впрочем, говорить о полном отсутствии риска не приходится. Ставка сделана на молодых артистов (за исключением четы Епанчиных и пары второстепенных героев), перед которыми стоит непростая задача – приумножить «невозрастную» органику, находясь при этом в сложнейшем эмоциональном и наполненном событиями материале.

От успеха этого предприятия зависит многое, и создателям «Идиота» можно было бы рукоплескать только за проявленную смелость. Но они пошли дальше и сотворили почти невозможное. На малой сцене ЦАТРА, которая помасштабнее иных «больших», князь Мышкин (Артемий Серегин) действительно предстает лучом света. Почти евангельским героем, в котором невозможно заподозрить ни корысти, ни подлости, ни лицемерия.

Он открыт миру со всеми его пороками, страстями и страданиями. Фактически распростерт, и открытость эта – во всем его облике. Более всего – в лице, в котором детские черты проступают в силу естественных причин.

Прямодушие князя переворачивает правила игры: в нем гораздо меньше болезненности, чем во всех остальных, и даже обморок Гани (Даниил Лугин) оказывается выразительнее его припадков.

Наивность и чистота сближает Льва Николаевича с Аглаей (Карина Балашова), но лишь на несколько минут – пока ее с легкой руки Настасьи Филлиповны не затягивает в воронку кипящей ревности. Лихорадочное состояние Барашковой (Екатерина Шарыкина), не раз подчеркнутое в романе, выведено на первый план, и если в других постановках ее дикие выходки можно принять за душевные страдания, помноженные на спланированную провокацию, здесь диагноз очевиден: «Бог знает, что живет во мне вместо меня».

Явное помешательство, которое удобно игнорировать всем окружающим, усугубляет влияние Рогожина (Максим Чиков). О его маниакальности кричат покрасневшие глаза, буйные жесты, общая расхристанность – в опустевший отчий дом Парфен возвращается в дубленке, накинутой прямо поверх майки.

В повествование введен рассказчик (Константин Днепровский), который не только исполняет обязанности камергера, но и подает реплики – иронически не совпадающие с реальным положением дел или, напротив, добавляющие вес сказанному. Иногда он обходится косвенными ремарками, и одни герои превращаются в других – так Мышкин говорит о Рогожине, вдруг демонстрируя недюжинную физическую силу.

Второстепенным героиням – генеральше Епанчиной (народная артистка РСФСР Алина Покровская) и другим ее дочерям, сестре Гани и даже подруге Настасьи Филипповны – времени уделяется не так много. Зато блестящи выходы Лебедева (Даниил Штейн) и Фердыщенко (Роман Радов), из которых мог бы сложиться неплохой комедийный дуэт. К счастью, ирония тут избирательная. В обоих начисто отсутствует юродство, но невозможно не заметить, какой радостной улыбкой озаряется лицо первого при рогожинской угрозе «всех купить», и с каким лукавым интересом рассматривает князя второй.

Невзначай бросить на Мышкина взгляд можно всегда и отовсюду – он почти не покидает сцену, несмотря на присутствие на ней других людей. Мизансцены выстроены так, что фокусироваться приходится на ком-то одном, что превращает обмен репликами в подобие спортивного матча. Кроме того, многофигурность привносит и внешнюю, и внутреннюю наполненность – слезы и смех здесь не вымученные. А еще диктует параллельность событий: угадать место действия можно по косвенным признакам, а прошлое сливается с настоящим так же органично, как и в романе.

Лаконичная сценография (художник – Максим Обрезков) и строгость костюмов (Евгения Панфилова) работает за счет точечных контрастов. Так, темное и грязное помещение, напоминающее одновременно вокзальную платформу, требующий срочного ремонта дом и необъятное пространство, в котором вспыхивают обрывки бредового сна, оживает, стоит в нем появится чему-то настоящему. 

Мышкин входит туда с цветами, которые рассыпаются прямо у него руках – незадолго до роковой фразы «говорят, здешний климат мне будет вреден». Мертвые растения будут окружать его и после: апофеозом станут заросли борщевика, пробившиеся прямо сквозь пол рогожинского дома. Но стоит Мышкину вновь увидеть нежные живые бутоны, и он не сможет отвести от них взгляд. И хотя монолог о том, что «почему-нибудь да нельзя жить каждую минуту счетом», здесь не звучит, бесспорно почти детское умение князя замечать момент и ценить его.

Безумно хорош эпизод, в котором Лев Николаевич рассказывает о простой бабе, вдруг прочувствовавшей и простыми словами объяснившей всю суть христианства, – именно тогда он, всегда ощущающий себя чужаком, наконец избавляется от этого чувства. Проводником истинной соборности он выступает и сам: даже ненадолго прощаясь с другими, Мышкин словно забирает с собой веру в лучшее в людях, и запутавшиеся, одинокие, обессиленные, они снова оказываются наедине друг с другом.

Красота авторского текста сохранена бережно при всем его объеме: Аглая, например, полностью читает стихотворение о «Рыцаре бедном», и читает прекрасно. При этом спектакль, который для удобства восприятия идет с двумя антрактами, лишен и сбивчивости, которая могла проявиться при менее деликатном подходе, и деланной благодати – символизм настолько прозрачный, что его легко пропустить. В кои-то веки обошлось без «Христа» Гольбейна, и это тоже характерно – жизнь здесь призвана победить смерть. «Говорю вам истину, – сказал Иисус, – если вы не изменитесь и не станете такими, как маленькие дети, вы никогда не войдете в Небесное Царство».