«Белая гвардия» в Малом театре: Хроники катастрофы

Пожалуй, сразу стоит обозначить, что под названием постановки, которую главный режиссер Малого театра Алексей Дубровский представил на Исторической сцене, скрываются «Дни Турбиных». То есть адаптированный самим Булгаковым сценический материал, в котором часть сюжетных линий романа «Белая гвардия» обрела схематичность, а богатый язык сохранился только в репликах персонажей, количество которых по-прежнему значительно, но все же уместно сокращено. В том числе благодаря точечной авторской реконструкции, воедино слившей черты некоторых второстепенных героев и воплотившей их в главных, непосредственно принадлежавших кругу Турбиных.

Впрочем, все вышеперечисленное не снижает градус ужаса и растерянности тех, кто оказался в гибельном капкане Гражданской войны. В декабре 1918 года украинского гетмана (народный артист России Виктор Низовой), подхлестнувшего стихийное национальное движение, и подконтрольных ему белых офицеров предает немецкое командование. На Киев стремительно надвигаются войска Петлюры, а местное население, хотя и запугано, не упускает возможности урвать чужое, в том числе совершенно разбойничьими методами.

Несложно заметить, что премьера «Белой гвардии» приурочена сразу к двум юбилеям – 135-летию Булгакова, лично пережившего эти события, и 100-летию с премьеры первых «Дней Турбиных», которых ждала непростая, но все-таки успешная театральная судьба. Даты эти – прекрасный повод напомнить о произведении, которое несколько потерялось на фоне иных работ, в том числе самого Михаила Афанасьевича. Хотя актуальность его только за последнее десятилетие выросла многократно.

Просветительская функция, которую несет новая постановка, очевидна: в антракте публика всех возрастов ошарашенно переговаривается, удивляясь созвучности векового текста с сегодняшним днем, а также сюжетным поворотам, вызывающим в зале смесь ужаса и горячего сопереживания. А это значит, что художественных достоинств у премьеры не меньше – иначе реакция на то, что в силу давности нельзя назвать спойлерами, была бы более сдержанной.

Та самая столовая с кремовыми шторами словно парит в воздухе (сценограф Максим Обрезков), затрагивая сразу два уровня восприятия. Почти мгновенно считывается символический: герои словно зависли на краю пропасти, мирную музыку сменяет гром орудий, и каждый залп грозит опрокинуть уютный быт в кромешную тьму. Минутой позже – конкретный, физический: обитали Турбины на втором этаже, и верность этому факту безоговорочно сохраняется.

В квартире собираются не только хозяева – задумчивый и мрачный полковник артиллерии Алексей (Игорь Петренко), его пылкий и озорной брат Николка (Денис Косиков) и сестра Елена (Ангелина Стречина), взволнованная отъездом супруга (Дмитрий Кривошеев), чей прагматизм низведен до скотского цинизма и вполне резонного страха быть повешенным на ближайшем дереве. Но и их ближний круг – неловкий, но радушно принятый кузен Лариосик (Денис Корнух), обладающий прекрасным баритоном франт Шервинский (Иван Трушин действительно поет, и поет хорошо), громовой Мышлаевский (Алексей Фаддеев), беззастенчиво крадущий всеобщее внимание, немногословный капитан Студзинский (Олег Доброван), отслуживший на фронтах Первой мировой.

Многофигурное действие захватывает всю сцену, и именно ансамблевость спектакля производит наивернейший эффект: убедительность мизансцен и включенность артистов не позволяет отвлечься от происходящего на протяжении всех трех часов.

Избранные реплики традиционно акцентированы, хотя декларативность некоторых – вроде чистосердечного «Как ужасна Гражданская война!», исходящего от Лариосика, – все же оказывается избыточной. Подчеркнуто академично играет и Стречина, которой досталась единственная женская роль – хранительницы очага, чей хрупкий покой ревностно оберегают окружающие ее мужчины.

Внешний формализм, впрочем, постановке к лицу: оригинальная интонация сохранена как в трагических, переломных эпизодах, так и в комичных, где особенно хороши метания житомирского родственника, растерянная детскость которого явлена без перегибов, и эскапады Мышлаевского, напоминающего не человека, а ожившее пушечное ядро, способное в один момент разворотить комнату. Иронично поначалу выглядит и штабная встреча, участники которой вынуждены переходить на чужие языки. Но забавна она лишь до осознания, что верность чему-либо – привычке говорить по-старому или чувству долга перед кем-то невидимым, быть может, уже несуществующим, но вышестоящим – может стать смертным приговором.

Уклад жизни рушится на глазах, и особенно страшны в этом хаосе, наглядно доказывающем, насколько искусственно внутри одного народа деление на «своих» и «чужих», моменты внутреннего разлада. Ссор, в которых не участвуют истинные виновники. Споров о том, кто кого предал. Потеря драгоценного внимания – при обреченном понимании, что всех жизней не спасти – и самообладания, что в оглушительном и кровавом переполохе воспринимается как тяжелейший грех, который можно искупить только одним способом.

Чувство локтя, впрочем, берет верх: честь здесь – не пустой звук, и за своих стоят горой и в жизни, и в смерти. Даже в нечеловеческих условиях, когда защищать уже некого, а отступать некуда – «куда ни приедете, в харю наплюют от Сингапура до Парижа» – люди сохраняют верность Отечеству, даже если сами основы Отечества резко и значительно пошатнулись. И идеологические полюса готовы менять не в радости, а в горе – только чтобы остаться со своими и продолжить бороться против общих врагов. Бок о бок. 

А то, что и один в поле воин, они доказали. Но от горького осознания, что сила духа не умаляет бессмысленности жертвы, тоже никуда не деться: то, что для одних – «эпилог» (а вернее эпитафия), для других оказывается лишь плацдармом для дальнейших карьерных свершений.