«Взрослая дочь молодого человека»: Танцы на костях в Театре наций

На камерной сцене Театра наций появилась «Взрослая дочь молодого человека». Спектакль-воронка, поставленный Романом Габриа, начинается как безобидные посиделки друзей, не видевшихся 20 лет после окончания университета. Ивченко (Виталий Коваленко) стал проректором, Бэмс (Евгений Стычкин) и Люся (Елена Николаева) поженились и воспитали дочь (София Петрова), а простодушный Утюг (Павел Акимкин), вернувшийся в провинцию, теперь привез в столицу сына-абитуриента (Иван Злобин). Именно его желание устроить жизнь одного близкого человека подрывает жизни других. Старые обиды заново разгораются, и кажется, что катастрофы не миновать.

Пьеса Виктора Славкина «Дочь стиляги» увидела свет в 1979-м и почти сразу прославилась благодаря одноименному спектаклю Анатолия Васильева. Постановка в Театре имени Станиславского стала культовой, в том числе потому, что память о стилягах была живее всех живых. Габриа, для которого премьера стала дебютом на московской сцене, уважительно относится к пройденной дистанции. И изнутри – Утюг без стеснения говорит, что поставил прошлое на полку, хотя по-прежнему считает годы юности лучшими в своей жизни. И снаружи – артисты играют не саму эпоху, хотя ее приметы расставлены на самых видных местах, а не отжившую боль, которую она им оставила на память.

Сильнее всего досталось Бэмсу, но дело даже не в прошлой студенческой выходке, стоившей ему сначала учебы, а затем карьеры. Он никак не может отпустить былое, и когда оно вместе с однокурсниками материализуется на его пороге, стоп-кран окончательно срывает. Не сразу – напряжение копится в нем с каждой минутой, прорываясь неестественно продолжительным смехом. Вспышки следуют одна за другой – он просто не может остановиться. И свой галстук из навязанной формальности буквально превращает в чужую удавку.

Прорывает и Ивченко, который половину вечера прячется за стеклами темных очков и бахвальством, которому сам не верит. Коваленко играет его как человека в футляре – даже в танце, выкидывая коленца, он держит руки по швам. Это внутреннее принуждение давно стало привычкой, а привычка – броней: он знает, что всем нужен не он сам, но положение, к которому он шел, отказываясь от многих желаний. И эта обида (ее легко уложить в реплику «Если в детстве у тебя не было велосипеда, а теперь есть Bentley, то все равно в детстве у тебя не было велосипеда»), пожалуй, еще более детская, чем у инфантильного Бэмса.

Примирить Бэмса с жизнью старается супруга – и не зря Габриа целовал Николаевой руки на поклонах. Первый час она – единственная женщина на сцене. Тоже жертва, тоже отказ – от любимого занятия (хотя феерическое выступление в купальнике и зеркальном шлеме актриса с почти юношеской легкостью повторяет на бис), от попыток переделать вечно недовольного мужа. Вместо этого она перевязывает тому обожженный палец, и этот жест явно доказывает, что любовь не может быть унизительной.

На таких деталях построено многое: первая же мизансцена проходит под шум телевизора и без единого слова обозначает расстановку сил. Жесты в основном упреждающие – собравшиеся до последнего стараются отвести беду, и даже когда бывших однокурсников приходится растаскивать по углам, не готовы выбрать сторону, давая Ивченко и Бэмсу шанс разобраться самостоятельно.

Оппоненты максимально разведены в пространстве, Стычкин говорит едва слышно и проглатывает окончания, Коваленко вдруг повышает голос, почти срываясь на крик. И экспрессия, с которой он пересказывает чужие слова, выдает его с головой.

А вот дочь Элла на Бэмса похожа, и бывший стиляга не может скрыть восхищения ее поступком, повторяющим его собственный «успех». И хотя, как отец, он пылает праведным гневом, осознавая последствия, все равно заражает наследницу той злобой и сомнениями, которые отравили 20 лет его жизни.

Впрочем, семейные узы оказываются надежнее фантомов, облеченных в красивые слова. Они тоже развенчиваются. «Кто же знал, что кола – это всего лишь лимонад?» – изрекает основательный Ивченко, для которого все эти концепты стали такими же рудиментами, как «чуваки» и «джазяра». И в этой простой мысли кроется такое же простое правило: отпускать ненужное и удерживать (в буквальном смысле) нужное.