«Титан» – как последнее предупреждение старому миру

Маечка с единорогом – как символ чистоты и целомудрия и связующая нить – с легкостью перебралась в новую картину Жюлии Дюкорно из ее предыдущей, дебютной работы 2016 года «Сырое». Картину, как и розового единорога, невозможно каталогизировать: вроде бы и парнокопытное, но фантастическое животное, не встречаемое в живой природе.

И все-таки «Титан» после долгих дебатов получил «Золотую пальмовую ветвь» Каннского кинофестиваля, и сложно не согласиться с тем, что родилась новая режиссерская звезда.

Пять лет прошло с тех пор, как Жюстин (Гаранс Марийе или, как ее обычно неправильно, на английский манер, называют, Геранс Марилье), сбросив оковы общественного порицания, обнаружила в себе страсть к наследственному каннибализму («Сырое»).

В новой картине Дюкорно маленькая Алексия (актриса-хамелеон Агата Руссель), оказавшись в той же маечке с единорогом, наедине со своими демонами, не получает ни поддержку от отца, ни теплоты, ни любви, ни понимания.

Если Андрей Звягинцев в своей «Нелюбви» просто показывал, к чему приводит отсутствие безусловной любви в семье, когда прямой и непосредственной жертвой становится ребенок, то французский режиссер идет дальше и объявляет последнее предупреждение старому миру, старым взаимоотношениям, старым богам и старому укладу жизни, которые формируют детское сознание: в топку!

«Титан» умело скрывает свою нежную душу за титановой обшивкой (титан – тугоплавкий, стойкий металл), за жанровым фасадом боди-хоррора. Фильм шокирует, ранит, обескураживает, вышибает из зала. Но Дюкорно не останавливается на полуслове, она снимает фильм–манифест, проповедующий новые ценности – трансгуманизм, трансжанровость, инклюзию, технологии в поддержку прав человека, гендерквир, радикальный феминизм, свободу распоряжаться своим телом, флюидность гендерных стереотипов и отказ от традиционных семейных ценностей.

В начале картины маленькой Алексии, спровоцировавшей аварию, вживляют в черепную коробку титановую пластину, тем самым скрестив технологии и человека. Взрослая героиня не скрывает своих шрамов – как внутренних, так и внешних. Она пестует их и делает из них фетиш, танцует на выставке автомобилей откровенный стриптиз на капоте Кадиллака в окружении похотливых мужчин.

Но мужчины, как и женщины, ее не интересуют: не познавшая безусловной любви, она способна проявлять свои чувства только в радикальной жестокости. В свободное от стриптиза время Алексия ловко пронзает своих воздыхателей и воздыхательниц железным прутиком – новым орудием женского возмездия после ножа для колки льда из «Основного инстинкта» Пола Верховена и катаны из «Убить Билла» Квентина Тарантино.

Окончательно определившись с наклонностями и буквально совокупившись с машиной в лице огненного Кадиллака (привет «Кристине» Джона Карпентера) – коитус, итогом которого станет беременность, – героиня фильма, не смеясь, расправляется со своим прошлым. Алексия окончательно трансмутирует, объявляя себя пропавшим десять лет назад мальчиком – сыном бригадира пожарных (Венсан Линдон). И лишь потушив адское пламя, героиня узнает о существовании безусловной любви и безграничного доверия.

Жюлия Дюкорно – лишь вторая женщина после Джейн Кэмпион, получившая «Золотую пальмовую ветвь», – в первую очередь отдает дань режиссеру «Автокатастрофы» Дэвиду Кроненбергу, восхищения которым она не скрывает:

«В его фильмах мы видим много изуродованных и раненых тел… Это может показаться жестоким, но он не идет на компромисс со смертью. Он не использует слова, чтобы попытаться интеллектуализировать ее, смягчить, а использует образы».

Зритель в фильмах француженки не должен ждать пощады – здесь камера существует только для того, чтобы закрепить связь между Алексией и зрителем, прикрепить его титановыми пластинами к телу героини и не отпускать до конца ленты. Зритель физически переживает боль, страх, отвращение, ненависть, испуг, стыд, удивление. И если он высидит до конца, то вместе с героиней выносит и родит ее ребенка – нового человека, зачатого в связи с машиной.

Воспитать этого младенца поручено герою Венсана Линдона – стареющему тушителю огня, не подвластному малейшему намеку на критику, негативную оценку, непринятие или какое-либо другое осуждение, способное травмировать нежную душу транстехногенного человека будущего в розовом мире постгендерных единорогов.