«Дикая семейка»: Детям об экологии, корнях и орангутанах

В тропическом лесу на острове Борнео кипит жизнь. Змейки ползают, стрекозки летают, лягушки квакают, орангутаны на ветках раскачиваются. А потом в этот райский край врывается человек. И валит дерево, и распугивает милых зверушек, и всаживает беспощадную пулю в тело мамы-обезьяны. Ее детеныша решает приютить юная Керия, чей папа трудится на пальмовой плантации. А вскоре в их семействе появляется еще один гость, племянник Керии Селай, представитель коренного народа – пунанов. Эти лесные жители намерены дать отпор негодяям, срубающим деревья и лишающим их дома. Керии предстоит сыграть важную роль в разгорающемся конфликте, но сперва ей придется узнать правду о собственном прошлом.

Восемь лет назад швейцарец Клод Баррас разбил немало сердец «Жизнью Кабачка», диккенсовской историей о детях, которых некому любить. Схожим ощущением тотальной неприкаянности и «Дикая семейка» отмечена. Когда-то Керия потеряла мать, а теперь фактически осталась сиротой при живом отце, ведь им катастрофически трудно найти общий язык. Мама Селая забила на него после рождения дочки. Детеныш орангутана тоже осиротел. Пунанов, которых цивилизованные злодеи пытаются задобрить сомнительными привилегиями (вроде работы на плантации), ждет аналогичная участь после вырубки леса. Но в перегибах с мелодраматизмом, раз уж и в «Кабачке», и в «Семейке» все сплошь отверженные да одинокие, обвинять Барраса не тянет: просто как-то так, по всей видимости, Клод воспринимает мир. И в мире том, пластилиновом слепке с мира нашего, каждому и впрямь нужно тепло. Желательно не от полыхающих пальм.

Вряд ли кого-то взбудоражит проблематика «Дикой семейки», поскольку здесь все достаточно очевидно. Экзотический сеттинг служит фоном для экологического манифеста за все хорошее против всего плохого: леса надобно спасать, коренные народы – защищать, девочек-подростков – воспитывать в уважении к традициям, а зарвавшимся капиталистам не возбраняется щелкнуть по носу, чтоб алчные мозги прочистить слегка (истинные дикари, sauvages, тут носят не набедренные повязки, а защитные каски и модные пиджаки).

Не успеешь оглянуться, как личные травмы будут проработаны, враждующие брат с сестрой помирятся и начнут бок о бок бороться за общее благо, а в критический миг на выручку явятся социальные сети, благодаря которым один-единственный ролик в сториз может завируситься и, по Баррасу, изменить мир к лучшему. Отдельные пунаны считают мобильник игрушкой дьявола, но режиссер скорее на стороне деда, на чьем рингтоне рокочет Eye Of The Tiger: древним устоям и прогрессу, подобно Керии с Селаем, следует действовать сообща – только так и удастся защитить свое от чужого вмешательства.

Антиколониальный посыл, щепотка мифологии, непременное перевоспитание одних и наказание других – «Дикая семейка», конечно, чрезвычайно наивна, в отличие от более жесткой «Жизни Кабачка», где герой случайно прикончил пьяную мать. Но есть в этой наивности что-то подкупающее, обезоруживающее, упирающееся, прежде всего, в уникальный почерк Барраса, чья стоп-моушен-анимация дышит полной грудью: даже какая-нибудь жабка, мимолетно скачущая в кадре, с такой упоительной нежностью сделана, что душа поет.

Кудесник по звуку Шарль де Вилль записывал шумы реального тропического леса на Борнео, и все эти шепотки листьев, далекий птичий гвалт, плеск ручьев создают живую экосистему, за хрупкое равновесие которой искренне переживаешь, когда спокойствие бесцеремонно нарушает визг бензопилы. «Семейка» запросто могла бы вообще быть немой: иной раз никакие слова не нужны, чтобы подсветить возможность утраты чего-то бесценного. Так и узреть чудеса расшитой звездами ночи удается лишь во тьме, распахнув глаза и забыв про фонарик.

Правда, для Барраса слова все-таки имеют значение. Их легко написать на плакате, или вложить в уста мудрого старца, и тогда с их помощью будут транслироваться вечные истины – что людям негоже убивать подобных себе, а ответом на насилие не должно быть другое насилие. Не то чтобы с этими мыслями хотелось яростно спорить, но все же назидательная часть «Дикой семейки» не так поражает, как разлитая в тени калимантанских деревьев визуальная магия, превращающая камерный рукотворный мирок в нечто неповторимое, практически не имеющее аналогов в нынешний цифровой век.

Пластилиновая анимация – как те тропические заросли, что пытаются сохранить пунаны. Редкое явление, которое с трудом держится на плаву, однако дарит незабываемые впечатления, если настроиться на его волну. Поэтому скрестим пальцы, чтобы новой работы Барраса не пришлось ждать еще восемь лет, а ее сюжет предложил что-нибудь более замысловатое, чем курс экологического воспитания для младшего школьного возраста.