«Повесть о Сонечке»: Таланты и поклонники

Постановка Владислава Наставшева «Повесть о Сонечке» ворвалась в репертуар Театра имени Вахтангова неслучайно. Ведь ее героинями стали Марина Цветаева, крепко дружившая со многими студийцами и не раз читавшая с театральной сцены свои произведения, и актриса Соня Голлидэй, звезда «Белых ночей», которая училась на курсе Евгения Богратионовича Вахтангова при МХТ. Тревожный, мятущийся и полный взаимного обожания союз на Новой сцене разыгрывают Евгения Крегжде и Ксения Трейстер.

Начинается спектакль с сигаретного дыма и французских слов. Крегжде играет Цветаеву с надломом, который через три часа выльется в беззвучную и безнадежную истерику. Сбивчивая речь, ломаные движения. Ожившая хрупкость со стальным стержнем внутри.

Трейстер же – детская нежность во плоти: не зря Марина Ивановна запрещает звать ее иначе как Сонечка и оберегает от любых напастей, чем, вероятно, больше вредит, чем помогает. Голлидэй отведенной роли подчиняется безропотно: без умолку болтает, взбалмошно капризничает и поддается сиюминутным желаниям. Но пока любовь застилает Цветаевой глаза, окружающих эта неуместная непосредственность выводит из себя.

Да, педагоги отзываются о прелестной девушке как об актрисе исключительного таланта, но в то же время и решительно не понимают, что с ним делать в условиях зарождающегося СССР: театр – искусство коллективное, а Голлидэй рвется ввысь, не обращая внимания на остальных.

Конечно, Сонечка чувствует и сомнения, и неприязнь, задыхается и отчаянно пытается отыскать глоток свежего воздуха. Им становится любовь, но, как это часто бывает, внимания ей всегда недостаточно. Любимица пожилого преподавателя рыдает на похоронах, потому что больше никогда не услышит его похвалы. Очередного возлюбленного упрекает в том, что он только целует ее крепко, а полюбить так, как нужно ей, не желает. Безраздельного обожания она требует и от Марины Ивановны, необратимо очарованной своей новой подругой. Требует скорее из страха, чем взаимности: отдавать она, кажется, и вовсе неспособна.

Любовь в «Повести о Сонечке» становится не только движущей силой, дающей надежду и опору, но и выматывающим мороком. Да и разнится она ото дня ко дню и от предмета к предмету. Что есть любовь к искусству? К красоте, к музе, к мужчине?..

Единственный мужчина, который появляется на сцене, – юный  Константин Белошапка. Поначалу кажется, что весь он – неестественность и жеманство, но спустя несколько минут наваждение исчезает. Артист играет множество ролей – он и холодный красавец Юра Завадский, и поэт Павлик Антокольский, и актер Володя Алексеев, и педагог Вахтанг Мчеделов, и безымянный матрос.

Белошапка меняет кители и рубашки, иногда и вовсе срывая их с себя, и даже примеряет ангельские крылья. И когда один его герой просто и честно говорит, что красив иной, чем другой его герой, красотой, в это веришь, потому что видишь это собственными глазами.

А еще именно в нем – редкий юмор. Из живого человека он превращается в беззвучный реквизит: его роняют, швыряют и отпихивают, складывают руки, едва не ломают шею и с неистовой пылкостью вцепляются в волосы. Он покорно терпит, лишь изредка бросая обжигающие взгляды на обидчицу.

Путешествие по волнам памяти сопровождается плеском волн и синтвейв-композицией Наставшева и Лубенникова на стихи Цветаевой: «В большом и радостном Париже мне снятся травы, облака, и дальше смех, и тени ближе, и боль как прежде глубока». Трагический исход предрешен: Марина интуитивно предчувствует его, анализирует с ретроспективной точки зрения и в то же время проживает во всей полноте чувств. На ее лице не успевают высыхать слезы: держать такой надрыв три часа кряду очень непросто, но Крегжде ни разу не фальшивит.

Выстраданная и искренняя «Повесть о Сонечке» позволяет заглянуть в душу не поэтессы, но женщины Марины Цветаевой. На сцене оживают зарисовки из жизни, записанные ею самой, предельно бытовые и лишенные возвышенной претенциозности. Вот она смеется над выдумками Сонечки, вот никак не может признаться в собственных чувствах Володе, вот разговаривает с дочерью Алей на исходе Страстной недели, а вот умирает от одинокой тоски в Борисоглебском переулке.

Ее собеседников нельзя назвать призраками, хотя во многом они плод если не ее воображения, то во всяком случае ее ви́дения. Звучные метафоры переплетаются с личными обидами, точные образы – с преданной дружбой. И все это происходит в пространстве, которое не назвать иначе, чем грезой о несбыточном будущем. Отличие лишь в том, что это сновидение после пробуждения будет сложно забыть.