Артем Ткаченко: «В другой жизни я бы мог стать хирургом»

Начало года у Артема Ткаченко выдалось максимально интенсивным. Буквально «и там и тут показывают»: на онлайн-платформах в последний раз зажгли смоленские вампиры, на телеэкранах стартовал исторический эпик «Князь Андрей», а на широких сразу две терапевтические картины – «Мой дед» и «К себе нежно». Без подарка не остались и театралы: с недавнего времени Ткаченко регулярно выкладывается на сцене, играя главные роли в премьерах о непростых любовных отношениях. Встретившись с Артемом, «КиноРепортер» узнал, как прощаться с любимым сериалом и ради чего стоит терпеть дискомфорт на съемочной площадке. 

У вас выходит сразу несколько фильмов и сериалов, но самый масштабный – это историческая драма «Князь Андрей» на канале «Россия». Исторические картины распаляют в вас игровой азарт?

— Конечно, распаляют! Всегда интересно прикоснуться к другой эпохе – через быт, время, людей. Постоянно узнаешь что-то новое. Да и чисто визуально примерить исторический образ – большое удовольствие для любого артиста.

Но и собранности, наверное, больше требуется?

— Да, это тоже очень важно. Иногда смотришь кино и видишь, что человек очень хорошо играет, но осанка «выпадает». И сразу понятно, что правила должны действовать с самого начала – либо в это не играть вовсе, либо играть всем.

Роль в «Князе Андрее» сразу досталась вам?

— Мы уже работали с режиссером Давидом Ткебучава над «Охотой на дьявола», где главную роль исполнил Сергей Безруков, а я сыграл его друга, и над «Стенограммой судьбы». Поэтому он знал, кого и на что зовет. Но, видимо, за два фильма понял, что в «Князе Андрее» я могу сыграть только небольшую роль. (Улыбается.)

Даже для второстепенной роли нужна отправная точка…

— Для меня первый импульс дает внешний образ героя. Когда вижу себя в кадре, внутренний мир подсказывает, как физически существовать, – скорость, манеру речи, тембр голоса. Хотя с этим гримом и пышной шевелюрой я на русского князя похож не очень. Скорее на какого-нибудь армянского. (Смеется.)

Вам комфортно сосуществовать в кадре с партнерами, когда основное внимание сосредоточено не на вас?

— В целом да. У меня много небольших ролей, но ни одну нельзя делать проходной. Если я в кадре, то не отказываюсь от удовольствия почувствовать себя главным. К тому же за годы работы ты знакомишься не только с актерами, но и со всей командой: операторами, осветителями, художниками. Это помогает получать удовольствие даже тогда, когда в павильоне душно, дышать нечем, ты в теплой одежде и думаешь, как бы не упасть в обморок.

В этом сезоне у вас еще и главные роли в двух театральных премьерах – «Одни во вселенной» и «Шанель № Стравинский». Очень серьезный расход внутренних сил.

— Да, но оба спектакля короткие: один – час двадцать, другой – час двадцать пять. Темп очень высокий. Конечно, устаешь, но сил хватает. Сейчас у меня нет загрузки в кино, только театр. И я очень рад, что не отказался. Кроме того, что я при деле, очень здорово почувствовать себя в новом актерском качестве. Спектакль в ноябре, спектакль в декабре, еще один в феврале. Это я про премьеры, и для меня это довольно интенсивная театральная нагрузка.

Кстати, в «Одни во вселенной» вы играете с Ольгой Медынич, с которой у вас сложился прекрасный тандем в «Вампирах средней полосы»…

— Да, вот только вчера мы с Олей играли в этом спектакле пару, которая расстается. В «Вампирах», кстати говоря, мы тоже играем людей, которые были парой век назад, и у них осталась какая-то недоговоренность, обида. Это все, конечно, прослеживается в отношениях героев – искры, что называется, летят. Но это скорее сюжетное совпадение. А вообще мы настолько сработаны и профессионально, и человечески, что по каким-то минимальным признакам можем определить настроение и состояние друг друга. Для этого даже необязательно разговаривать. Так бывает, когда домой приходишь и с порога знаешь, в каком состоянии твоя жена, сын или мать.

Тяжело расставаться с «Вампирами» и вашим героем, доктором Жаном Ивановичем?

— Помню свои ощущения, когда впервые снялся в кино. Это был фильм «Мечтать не вредно», и мне было до слез горько и обидно, что все закончилось. Я надеялся, что когда-нибудь мы в том же составе снова поработаем, займемся творчеством. В 20 лет не понимаешь, что такое больше никогда не повторится. Сейчас, когда «Вампиры» подошли к концу, я не делаю из этого трагедию, но легкая горечь и сожаление есть. Потому что это было очень дружно, профессионально, с юмором, который помогал преодолевать тяжелые этапы. А временами действительно было непросто.

Сразу на ум приходят линзы, в которых вы ничего не видели. Вас предупредили или это был неприятный сюрприз?

— Все должно было быть еще хуже, потому что изначально рассматривались склеральные линзы, которые надеваются на весь глаз. Я изучил вопрос, понял, что снимать мы сможем только три часа, после чего нужно делать перерыв, иначе просто убью себе глаза. Поэтому искали варианты и придумали закрасить специальным пигментом обычные линзы. Я постоянно ездил на примерки и в принципе понимал, на что иду. Во всяком случае, был морально готов. Ну и на площадке мне помогали, за руку водили, чтобы нигде головой не ударился, не споткнулся, не рухнул, или брали меня за локоть и сажали на стул, когда я там шарил в поисках, куда же приземлить зад.

Зато физически вживаться не пришлось – дезориентация же настоящая.

— Там возникла другая проблема: когда я переставал видеть, у меня все реакции замедлялись. Я сразу становился чутким, как кошка в темноте, но говорил раза в два медленнее. И это сразу просаживало темп. Но постепенно сориентировался. Например, понял, что, если рукой прикрыть глаза от света, можно различать какие-то очертания. А еще было время осознать, как это прекрасно – видеть. Начинаешь ценить вещи, о которых обычно даже не задумываешься.

В общем, на неудобства ради роли вы готовы, если с умом подходить?

— Готов. Да и это скорее легкий дискомфорт, с которым можно смириться. Это же не в двадцатиградусный мороз плыть по реке, как Андрей Мерзликин. Для меня, человека мерзлявого, это такой подвиг! Не знаю, что надо сделать, чтобы я на такое согласился.

Зато в операционные вы легко входите, в том числе за кадром. Еще в институте за трепанацией наблюдали, а перед съемками «Чудо-доктора» видели, как бьется открытое сердце.

— В 17 лет таким можно немножко гордиться, да и сам процесс завораживающий. В госпитале Бурденко уже тогда все было очень технично, и врачи с классным чувством юмора создавали такую атмосферу, что даже не возникало ощущения, что что-то может пойти не так. Череп раскроить? Раз плюнуть! Возможно, в другой жизни я бы и мог стать хирургом: каких-то сильных переживаний, чтобы ночью заснуть не мог, у меня это не вызывает. Во-первых, это выглядит обычно – кровь фонтанами не хлыщет, все стерильно. Во-вторых, ты стоишь там как зритель – никак с собой происходящее не ассоциируешь. Я даже могу сказать, что в несчастном «Чудо-докторе», который лежит на полке, все сняли настолько правдоподобно, что многие сцены потом вырезали. И никто их никогда не увидит – видимо, такой гиперреализм зрителю не нужен.

В кино у вас сейчас череда проектов про взаимоотношения: «Открытый брак», «Секс. До и после» и вот «К себе нежно». В последнем вы тоже играете запутавшегося в отношениях человека?

— Это довольно банальная история, когда люди уже давно не вместе эмоционально, духовно и даже физически. Все это тянется уже несколько лет, и все, что их объединяет, – штамп в паспорте и совместные дети. И мой герой эмоционально готов порвать эту нить, начать новую жизнь с девушкой, в которую влюблен. А другая сторона боится не только его отпустить, но и просто встретиться и расставить все точки над i.

Это мелодрама?

— Сейчас есть модное слово «драмеди». Наверное, это оно, потому что там есть и смешные моменты, и «переживательные». Мне кажется, это больше женская история, которая одновременно откровенная и трогательная. И Карина Разумовская там замечательная!

На российских экранах явно наметился тренд на разбор отношений между взрослыми людьми. Как думаете, это у зрителей осознанность выросла или поп-психология приносит свои плоды?

— В какой-то мере, конечно, выросла и осознанность, а возможно, все гораздо банальнее: зумеры не ходят в кино, потому что они свайпят на телефонах и планшетах короткие ролики. А люди, которые все-таки продолжают ходить в кино, сталкиваются как раз с такими проблемами. Есть еще дети, но для них мы снимаем сказки.

 А сами к психотерапии как относитесь?

— Не вижу в этом ничего зазорного. Мы с женой (актриса Екатерина Стеблина, – КР) к семейному психологу ходили, когда у нас возникли вопросы, с которыми мы не могли справиться самостоятельно. И я сам обращался. Даже был смешной момент, про который могу рассказать. Во времена пандемии, когда я участвовал в «Танцах со звездами», мы делали номер с самбой. Бешеный темп, дурацкий костюм, и я с самого начала все напутал. Начал дрыгать ногами, вести себя странно. А это же прямой эфир! И после этого у меня появился страх, что в следующий раз обязательно будет то же самое. Даже отказаться от участия хотел. И мне понадобилась консультация, причем не с психологом, а с психотерапевтом, у которого диапазон воздействия шире. Надо сказать, он мне очень помог прожить этот сильный страх, перестать бояться ошибки. Поэтому не нужно опасаться специалистов.

Но в других случаях вы охотно идете на риск. Например, согласились сняться в фильме «Тропа гнева» ради эпизода с пытками.

— В сценарии должна быть хотя бы одна сцена, которую будет интересно сыграть с профессиональной точки зрения. Я такого никогда не играл и пока что не понимаю, как прожить, оформить, сделать так, чтобы сам себе мог поверить.

В «Свободе», где вы сыграли с женой, тоже очень экспериментальный формат, в котором непросто сориентироваться.

— Да, Евгений Лаврентьев, с которым мы создали очень много картин, включая мою самую первую, придумал игровое пространство, в котором я никогда не существовал. Да еще предложил Кате сыграть роль. У нас, конечно, был опыт совместной работы и в театре, и в кино, но лишний раз я от такой возможности не отказываюсь.

В ваших словах слышится сильнейшее профессиональное доверие.

— Меня так воспитали. Еще с театрального института закладывали, что на площадке режиссер – главный человек, бог. И последнее слово должно оставаться за ним, даже если ты привносишь собственные идеи или меняешь текст сценария. Я привык доверять режиссеру. Конечно, у меня большой опыт, и бывали случаи, когда понимал, что в процессе можно больше отталкиваться от себя. Но это скорее исключение.

А после премьеры читаете рецензии?

— Если что-то присылают. Нет такого, что сажусь и начинаю читать, как приняли мой проект, мол, «похвалите Артема Ткаченко». Мне достаточно знать, что про это думают люди из моего ближайшего круга. А по поводу фанатов – знаю, что в телеграме есть чат, иногда туда выбрасываю какую-то информацию, ролик смешной или просто новость. И всегда чувствую благодарность, когда вижу какое-нибудь видео или фото со мной, которых даже у меня нет. Но устраивать фан-встречи и раздавать автографы – это не совсем про меня. Да и времени не хватает даже на важные вещи типа сходить куда-то с детьми.

Но на фильмы «Руслан и Людмила. Больше чем сказка» и «Волшебная лампа», где вы играете доброго и злого волшебников, вы их точно поведете. На контрасте работали?

— Специально ничего не выстраивал. Это настолько разные вселенные, и принцип работы режиссеров так отличается, что это просто невозможно. В «Руслане и Людмиле» мой волшебник более… сказочный. Не знаю даже, как его описать.

Судя по кадрам, совершенно инопланетный.

— Да! А в герое «Волшебной лампы», который выглядит на первый взгляд грозно, нашлось место и для юмора. Там и сама роль больше, и команда знакомая, и в кадре мой кум Паша Деревянко, Равшана Куркова, с которой нас связывает и кино, и прошлая совместная жизнь. В общем, как домой вернулся. Хотя мы, наоборот, поездили по всему миру: снимали в Хиве, в Бухаре. С детьми, конечно, пойдем в кино. Они будут гордиться, я надеюсь.

Какие сказки читаете детям на ночь?

— Ну вот сейчас – «Трех толстяков». Отличная и очень современная сказка. Перечитываю ее через десятилетия и понимаю, что ничего не меняется.