«Граница» Дмитрия Давыдова: Дремучая мистика для сильных духом

Отец (Вячеслав Шатненко) и дочь (Лилиана Петрова) живут в бревенчатой хижине в якутской глуши. Папа хочет организовать здесь фермерское хозяйство и приучает дочурку работать руками. Периодически та ноет и просится домой, а однажды на охоте убивает собаку. Родитель сердится – это убийство лишено смысла, а охота должна приносить пользу. И гневается не только он, но и окружающее поселенцев пространство. Откуда-то долетают странные звуки. Неведомая сила крушит изгородь. Вдобавок из леса заявляется загадочная барышня, останавливается на ночлег и начинает к отцу недвусмысленно клеиться. А с загадочными лесными барышнями шутки плохи.

Казалось бы, что может быть общего между иранской драмой «Простая случайность», которая завоевала «Золотую пальмовую ветвь» Канн и в двух номинациях замахнулась на «Оскара», и якутским хоррором «Граница» за авторством видного сценариста, постановщика и продюсера Дмитрия Давыдова. А вот поди ж ты. В обоих случаях заурядный на первый взгляд инцидент запускает цепочку непоправимых событий, которые у Джафара Панахи угрожают свободе и жизни героев, а у Давыдова – еще и бессмертной душе. Хотя разобраться в том, кто и почему донимает безымянных дочь и отца, нелегко. Как и в принципе понять, какого байаная тут происходит. Если ваши отношения с якутской жутью недостаточно близки, пересечение «Границы» – не лучший способ познакомиться с жанром. Для начала разомнитесь на чем-то более удобоваримом. На «Республике Z» Степана Бурнашева, который, кстати, «Границу» монтировал. Или «Иччи» Костаса Марсаана.

Зато горячие поклонники якутской дичи наверняка возведут вокруг «Границы» маленький, но преданный культ, ибо вещь эта штучная, экзотическая. По сравнению с ней прошлогодняя «Кукушка», которую Давыдов помогал писать и продюсировать, – бодрое и веселое кино для широкой аудитории. А «Граница» – кино, которое нужно смотреть сквозь прибор ночного видения. Либо сразу смириться с тем, что неминуемо сломаешь глаза. Даже краски летнего дня скручены и приглушены, чего уж говорить о вечерних сценах, игнорирующих искусственное освещение и полагающихся на дрожащий огонек свечи. Временами огонек гаснет, и экран заливает густая мгла, которую прорезают скрежеты и шепотки. Одни кадры тянутся так долго, что можно успеть порыбачить и нарубить дров. Другие забывают о существовании фокуса и превращают фигуры в смутные силуэты, что копошатся в углу. Когда концентрация дьявольщины зашкаливает, герой просыпается. Затем просыпается снова. Но это, конечно, не Нолан и даже не собранный из травинок и веточек Эггерс, хотя «Ведьма» не раз выглядывает из-за деревьев.

Упомянутый фильм «Иччи» прошивала идея, характерная для якутского хоррора. Земля, согласно этой идее, помнит все страхи, в отличие от памяти людской – короткой, обманчивой, избирательной. А природа в соответствии с местными поверьями не просто жива, но и населена духами в ассортименте, добродушными и не очень, с которыми можно подружиться, а можно, напротив, здорово их разозлить. С персонажами «Границы» случилось последнее – из-за того незначительного охотничьего эпизода. И битва, которую ведет мрачный отец, проиграна априори: разве способен он сдюжить в противостоянии с дремучими хтоническими силами? Порой эти силы материализуются, давая охотнику шанс пальнуть в нечистого из ружья или огреть кулаком. Но толку от этого – чуть: «Граница» сурово карает нарушителей лесных законов, стирает их человеческое естество, разжижает рассудок и довершает распад семьи, начатый, судя по препирательствам и напряженному молчанию, задолго до вторжения потустороннего.

С препирательствами, да и вообще с диалогами, вышла забавная (точнее, скорее грустная) штука. Создатели рассчитывали покорить международный рынок и снимали кино на английском. Но из-за политической турбулентности об этом пришлось забыть и обратиться к рынку отечественному. Для чего «Границу» перевели на родной наш язык, наложив русские реплики поверх иностранных. Не то чтобы это всерьез влияло на восприятие фильма, настолько немногословного, что он запросто мог бы быть немым. Но в колдовском вареве по рецепту Давыдова трудности перевода оказываются одним из вестников общей эксцентричности вместе с массой ритуальных деталей и колоритным аудиорядом (его спонсор – национальный инструмент кырыымпа).

К финалу кино совсем удаляется от берегов адекватности и превращается то ли в трип, то ли в шаманский обряд, раскрепощаясь до дикости почти первобытной. История изначально строилась как притча, характеры папы и дочки были намеренно обезличены, что не подразумевало тесной эмоциональной связи. Даже в тех сценах, где отец пытается спасти ребенка и предлагает собственную жизнь (душу?) взамен дочуркиной, за него сложно болеть. Поскольку он, как было сказано, выглядел обреченным заранее, вступив в неравный бой с самой землей, что не прощает осквернение природы и убийства без мотива.

И особой убедительности, то есть повышенного градуса безумия, «Граница» достигает не в эпизодах сражений отца с бесами (хотя избушечная суета с факелом эффектна), а в тот момент, когда вера в победу добра иссякает и торжествует темная древняя мощь, откатывая человека к звериному состоянию, в котором не надо ни изгородь чинить, ни сеть латать, ни лошадь кормить. Сюжет, и прежде нечеткий, окончательно вытесняется потоком расщепленного сознания, а изоляция, на которую отец пошел добровольно, становится абсолютной. Кукушкина мантра набатом звенит в воспаленном мозгу. Грязь под ногтями, круги под глазами, воздух гудит, киша комарами. Так звучит свобода. От общества, обязанностей и ответственности, самого себя. И от зрительских ожиданий, разумеется. Это уже не хоррор – это хардкорный панк-рок, где свет прячется в седую якутскую ночь. И в ней, как в космосе, никто не услышит ваш крик.