Франко Дзеффирелли – о кино, сексе и русской душе

Архитектор и продюсер, постановщик театра, оперы и кино, дальний родственник Леонардо да Винчи и участник итальянского Сопротивления во Второй мировой Франко Дзеффирелли прожил 96 лет богатой творческой жизни. Как удавалось совмещать гедонизм флорентийца и истинное христианство, режиссер культовых «Ромео и Джульетты» объяснил своими словами.

Каждый из нас – это настоящее «чудо сочинительства», и в прошлое мы пляшем от настоящего: чем успешнее мы в жизни, тем больший коралловый риф фантазии образуется вокруг крохотного ядрышка правды, пока вообще не станет невозможно различить, где правда, а где вымысел.

Моя работа подразумевает взаимность. Нельзя ложиться в постель с кем-нибудь, думая при этом о ком-то другом, а снимать фильмы – значит заниматься тем же самым с публикой.

Я учился на шедеврах. Оперы, сводившие меня с ума в 14 лет, – «Хованщина», потом «Борис Годунов». Русские приезжали с ними во Флоренцию.

Если говорить о России вообще, о русской культуре… Меня потрясает то, что та самая «русская душа», которая Европе кажется таинственной загадкой, пройдя через все испытания и трагедии современной истории, не изменилась. Мистическим образом на уровне ДНК сохраняется великое культурное наследие.

Когда речь заходит о человеке и его чувствах, духовных качествах, эпоха не имеет значения. Время останавливается. Вчера, сегодня, завтра… Какая разница? Есть лишь вечность, в которой существует энергия любви, желание узнать друг друга, полюбить друг друга. Эти чувства живут вне времени и пространства.

За всю жизнь у меня было только две жены – кино и опера. Когда одна начинает надоедать, я ухожу к другой.

Совершенно не могу понять, почему секс не принято считать самым настоящим шестым чувством наряду с пятью другими. Только когда ты наконец открываешь для себя секс, становится понятно, почему он оказал столь огромное влияние на развитие цивилизации, на историю человечества и все творчество.

Наверное, над сексом тяготеет какое-то проклятие, недаром мысль о нем вызывает чудовищное чувство вины. Он источник болезней, через него передаются инфекции, от него и умереть можно, да и вообще секс прямой дорогой ведет нас в ад. Но материя, из которой мы состоим, в нем нуждается, требует его настойчиво и безжалостно, и все живое на земле ему предается – люди и лягушки, львы и муравьи.

Я принимаю кино очень близко к сердцу: я смеюсь и плачу, не стыдясь, и всей душой верю всему, что происходит на экране.

Кино для меня долго было каким-то недоступным искусством, пока я не попробовал себя в «Укрощении строптивой» с Элизабет Тейлор и Ричардом Бертоном, – это был мой первый фильм, и я просто попробовал свести вместе мой опыт в театре с тем, что я думал о кино.

Мне кажется, благодаря архитектурному образованию у меня довольно геометрический ум, а это очень полезно – воспринимать постановку как математическую задачу, как уравнение, где всюду нужно поставить единственно возможные значения. 

Хотя все мы знаем, что за жизнью следует смерть, я не готов признать, что однажды умру. Как и многие, в глубине души надеюсь на какое-то бессмертие.

После успеха «Иисуса из Назарета» моя популярность настолько возросла, что порой приводила к неожиданным последствиям. Люди на улице с благоговением целовали мне руки, как будто я не просто снял фильм, а приблизился к Богу. 

Я сожалею, что потратил столько времени на всякие пустяки. Я бы смог сделать гораздо больше, если бы во мне не было грубости и самодовольства, которых хватает во всех нас. Пора уже признать, что я так же, как остальные, участвую в «мышиной возне»: работа, амбиции и успех – постоянные составляющие моего существования, и у меня тоже случаются депрессии и тоска из-за неудач и несбывшихся надежд.