Рецензия на новый спектакль Андрея Кончаловского.
«Чайка» была, есть и будет одной из самых популярных пьес. В любой сезон в Москве идет целая россыпь постановок бессмертной классики Чехова. И все непохожие одна на другую, несмотря на (как правило) четкое следование каноническому тексту пьесы. А причина, конечно, в интерпретации.
В первую очередь следует помнить, что Антон Павлович считал «Чайку» комедией, тогда как чаще всего ее ставят как драму. И конечно, авторское видение персонажей может быть предельно разным.
Так, при желании всех без исключения героев пьесы можно преподнести как людей, не вызывающих ни малейшего сострадания: Нина – наивная провинциалка, Треплев – бездарный маменькин сынок, Аркадина – эгоистичная стерва, Тригорин – бесхребетный второсортный писака и т.д.
Примерно так подошел к прочтению Чехова, который не скрывал презрения к большинству своих героев, и Андрей Кончаловский. А его, скажем так, личные отношения с этой пьесой – глубокие и давние.
В 1987 году он впервые поставил «Чайку» в парижском театре «Одеон», а в 2004-м вернулся к ней уже в московском Театре Моссовета. Тогда Юлия Высоцкая играла у него Заречную, а Алексей Гришин – Треплева.
Спустя 22 года на этой же сцене Андрей Сергеевич представил новую инкарнацию спектакля, где Высоцкая стала Аркадиной, а Гришин – Тригориным. И это кастинговое решение глубоко символично: юная Нина, мечтавшая о сцене, даже в четвертом действии пьесы преображается до неузнаваемости, а Аркадина являет собой ее чуть более удачливую и талантливую версию – и ребенок выжил, и карьера сложилась.
То же и с Треплевым. Чуть больше таланта и удачи, и он вполне мог превратиться в Тригорина. Тем более что у них есть много общего. И именно на эту мысль Кончаловский наталкивает своих зрителей. А чтобы они не сильно отвлекались, сводит сценографию к минимуму.
В первом действии на фоне экрана с проекцией закатного озера стоит чуть покачивающаяся на волнах сцена, слева качели, по центру лавочка – вот, собственно, и все. Во втором и далее – несколько предметов мебели во главе со столом. Музыкой, звуковыми и световыми эффектами постановка тоже не сильно балует. Так что внимание зала полностью сконцентрировано на актерах.
Треплев в исполнении Арсения Васильевых предстает нервным молодым человеком со странными ужимками и тиками, так что порой начинаешь сомневаться, все ли с ним нормально. Глафира Лебедева максимально разводит Нину из первого и четвертого действий: сначала это тоненькая, будто порхающая девушка, а к финалу она словно прибавляет в весе, и голос ее становится заметно ниже.
Юлия Высоцкая и Алексей Гришин выводят свои роли настолько уверенно и легко, словно это уже сотый показ – чувствуется и актерский класс, и конечно, многолетний опыт игры в пьесе, пусть и в других ролях.
Вольно или невольно чуть перетягивает на себя одеяло Евгения Лях, играющая Машу. Ее мужиковатые повадки и басок, то, как она опрокидывает в себя водку рюмка за рюмкой и сжимает руку Тригорина, так что тот краснеет от боли, – все это превращается в точечные репризы, вызывающие смех зрителей.
Из режиссерских находок нельзя не отметить совсем не сыновий поцелуй, которым в процессе ссоры в третьем действии Костя одаривает ошарашенную мать. Это привносит в их отношения совершенно новые смыслы и заставляет иначе взглянуть на терзания Треплева, страдающего от материнской недолюбленности.
При этом исполнения Виктором Гордеевым роли Сорина, а Александром Бобровским – Шамраева можно счесть каноническими. Примерно так же их играли и сто лет назад. Наверное, то же самое можно было бы сказать и про Евгения Ратькова в роли Дорна, если бы не огромный рост и худоба актера, ломающие прежние представления об образе доктора.
В целом, несмотря на сценический минимализм, постановка получилась объемной и, определенно, авторской. Тем более что и сказать, что спецэффектов не было вовсе, нельзя. Когда в четвертом действии Константин Гаврилович в сцене встречи с Ниной закуривает сигару, ее едкий запах разносится по всему залу. Чем не кинотеатральный формат 4D?
Комментарии