Бесконечная кровавая бойня с сектантами без участия Дэнни Бойла.
Sony с новой зомби-трилогией создает неловкую ситуацию: бренд громкий, ставки высокие, а зритель встречает возвращение без особого восторга. На этом фоне «Храм костей» выглядит проверкой на прочность – и для студии, и для самой идеи «большой франшизы» без режиссера Дэнни Бойла. Здесь рождается мифология о «святом старце Нике», красном от йода. Псалмы сочиняются на коленке, а острые ножи всегда под рукой. Рассказываем, почему будущий триквел с Киллианом Мерфи уже трудно представить вне контекста двух вышедших глав.
Первая часть «28 лет спустя» закончилась так, будто авторы притормозили после резкого обрыва. Сиквел же переносит зрителя в более размеренный, но не менее жестокий мир. Прошло почти три десятилетия: континент давно отгородил Британию, сохранив для археологов не только лондонские руины, но и легенды о выживших. В центре внимания – двое одиночек. Подросток, который в предыдущем фильме потерял мать и впервые убил зараженного. Его зовут Спайк (Элфи Уильямс), и в его глазах все еще живет тоска ребенка, потерявшего дом. На другой стороне – лысый доктор с обожженными пальцами, словно сошедший с полотен Босха. Иэн Келсон (Рэйф Файнс) живет среди полей, снимает кожу с мертвецов и складывает кости в храм, который уже прозвали костяным.
Еще Келсон носит плащ, пропитанный йодом, и от него разит на километры. Он селится в одиночестве и развлекается воспоминаниями. Ставит на портативный проигрыватель пластинки, слушает Duran Duran и Iron Maiden. Курит то, что осталось от старой плантации, и периодически смеется. У него есть закадычный друг – альфа‑инфицированный по имени Самсон (Чи Льюис-Парри). Огромный, покрытый рубцами, он приходит в дом врача, чтобы получить дозу морфина. Келсон, увлеченный биологией, замечает, что успокоительные на время возвращают зверю человеческий взгляд. Они сидят рядом, слушают музыку и будто вспоминают чужие жизни. Среди костей и пластинок рождается надежда на лекарство, которое неистовый мир давно похоронил.
Тем временем Спайк оказывается у сумасшедшей банды в спортивных костюмах. Их лидер – самопровозглашенный сэр лорд Джимми Кристал (Джек О’Коннелл). Когда-то этот человек был мальчиком из пролога первой части: он смотрел «Телепузиков», прятался в церкви, а потом стал свидетелем смерти собственного отца-викария. Сейчас Джимми ездит по стране в блестящих туфлях, носит белый парик и говорит, что сам дьявол зовет его сыном.
Его спутники носят одинаковые парики, зовут себя Джимми, поклоняются господину так же фанатично, как дети когда-то любили телепузиков. В их представлении спасение – это кровавый ритуал, который начинается с флейты и заканчивается снятием кожи с живого человека. Они входят в дома выживших, чтобы показать новый мир: по их словам, из страданий рождается истина.
Самая очевидная разница между двумя фильмами прячется не в количестве крови и даже не в разновидностях безумия. А в том, как режиссер смотрит на этот мир – и что именно считает главным кошмаром. Бойл в прошлой части работал тараном: грубая энергия, тряска камеры, вставки из «реальности» и политический зуд, который проступал даже сквозь мясо. Он кричал про страну, укусившую себя за хвост, и превращал хоррор в злую уличную проповедь, где каждую мысль поджигают, чтобы она лучше горела.
ДаКоста берет другой тон. Вместо панковской атаки – холодная наблюдательность, вместо клиповой истерики – живописная выдержка, вместо подпольного грохота – саундтрек Хильдур Гуднадоуттир. Жестокость никуда не девается, кровь по-прежнему хлещет, но история сужается до человеческого выбора. Зачем сектанты выбирают такой путь, откуда берется культ, как врач остается человеком среди поля костей. Эти вопросы держат фильм крепче любого экшена.
Еще заметнее различие проявляется в масштабе и в том, куда направлен луч фонарика. У Бойла мир казался огромным и бешеным: лондонские погони, толпы зараженных, вспышки насилия, постоянные крики «быстрее-быстрее». У ДаКосты пространство сужается до нескольких точек на карте – лес, дорога и оссуарий-храм. От этого становится тесно, как в ловушке, где воздух заканчивается раньше, чем патроны. Вирус отходит на задний план, зараженные мелькают как стихия, но настоящая интрига живет в героях. Опасность исходит от тех, у кого нет симптомов, зато есть вера, власть и ножи.
Еще один контраст – ирония, причем не как шутка, а как скальпель. «28 лет спустя» Бойла был хулиганской акцией: он смеялся над политикой, отвечая на слова кровью и монтажной пощечиной, как будто хотел унизить саму идею «серьезного разговора». В «Храме костей» ирония ядовитее и проще одновременно. Культ выглядит как телепузики из преисподней, храм напоминает площадку для страшных игр, а Джимми цитирует священные тексты так, будто читает считалочку. В кадре звучат хиты из 1980-х, и музыка не сглаживает ужас, а лишь подчеркивает его нелепость. Этот специфичный юмор фиксирует простую вещь: даже после конца света люди остаются детьми, рассказывающими друг другу страшилки, лишь бы оправдать собственную жестокость.
У культа Джимми своя архитектура, в которой они сочиняют псалмы, выводят знаки на лицах, таскают по стране легенду про святого Ника. Эти обряды выглядят безумным карнавалом, но дышат знакомой религиозной механикой. Новый мир требует новых священников, значит, священников назначают сами себе. Джимми орет про прямую линию с дьяволом, и стая кивает, потому что кивать проще, чем думать. Посвящение тоже по учебнику: новый участник режет кого-то из своих, чтобы получить право на имя и место у костра. Банальность этого ритуала и добивает: смысл лепится из пустоты, вера – из абсурда, а порядок – из чистого насилия.
Главный враг новой трилогии выглядит не как альфа-зараженный и даже не как сэр лорд Джимми. До смешного наивная Sony держит в руках живую, кусачую франшизу и при этом будто не решается понять, что именно продает. То ли «возвращение культовой серии» для ностальгирующих, то ли элитный хоррор с авторскими амбициями, то ли приключение в пост-Британии с мифологией и ритуалами.
В результате маркетинг мечется, как камера в первом фильме: сегодня обещают блокбастер, завтра – притчу, послезавтра – кровавую карусель. Ужасы серии всегда работали на четком узнаваемом нерве – вспышки ярости, медленный распад человеческого – а тут нерв спрятан под разными этикетками. Крупные студии так умеют: вместо точного позиционирования начинается торговля всем сразу. Яркий бренд, который должен кусать, превращается в товар на полке, где покупатель не понимает, за что платит.
Отсюда вырастает самая неприятная мина под триквел. Возвращение Киллиана Мерфи звучит как козырь, но этот козырь уже вклеен в колоду, которую без предыдущих карт не разложить. Третий фильм почти наверняка окажется не «новой точкой входа», а кульминацией длинной дорожки. Со Спайком, его новой подружкой и всем этим костяным богословием, которое строилось два фильма подряд. А массовый зритель такую конструкцию редко прощает. Слишком много обязательного контекста, слишком мало самостоятельности, слишком явное чувство, что тебя позвали на финальную серию сезона. И риск провала в прокате тут выглядит логично.
Первая часть оставила смешанные впечатления, вторая стала еще более специфичной по тону, а третью продают «звездным возвращением». Будто сегодня одно знакомое лицо способно склеить шаткую конструкцию. Вирус ярости в этой трилогии лечится трудно, но вирус студийной неуверенности лечится еще хуже.
Комментарии