Уиллем Дефо тоже плачет, или Как прошел «День рождения»

Середина 1970-х, частный остров в солнечной Греции. Судоходный магнат Маркос Тимолеон (Уиллем Дефо) рвется держать руку на пульсе всего, что происходит в его владениях. И даже когда устраивает помпезный прием в честь 25-летия нелюбимой дочки Софии (Виктория Кармен Сонн) следит за тем, чтобы веселились только те персонажи, кому дозволено. А тем, кто вознамерился как-то навредить будущему его бизнес-империи, – даже самым близким и по-своему уязвимым – придется несладко и облачно.

Кажется, все уже давно поняли, что непревзойденным представителям недосягаемого 1% населения так же, как и плебеям-пролетариям, часто бывает непросто. Уже усвоили в разговорах о богемном важном, затеянных «Треугольником печали» и «Белым лотосом». Ну или чередой во всех смыслах великих драм итальянца Паоло Соррентино, будто бы уже собаку съевшего на изящных зарисовках о богатых, что тоже плачут. И тут сеньор Мигель Анхель Хименес, его менее известный коллега из Испании, набрал разноперый англоязычный каст и заявил, что не прочь был бы этой чудесной собачки вкусить и сам.

Хименес и впрямь – сознательно или не слишком – заимствует у маэстро Паоло, пусть и прикрывается другим, причем любопытным по своей природе материалом. Что есть роман Паноса Карнезиса, главный герой которого – сознательно или не слишком – списан с Аристотеля Онассиса. Богатейшего судовладельца, бизнес-инвестора и дамского угодника, что незадолго до своей кончины в 1975-м взял под опеку Жаклин Кеннеди и ее детей. Грозные черты грека прослеживаются и в деспотичным магнате с инфернальным прищуром Уиллема Дефо, который, впрочем, открещивается от своего прототипа.

Можно предположить, что по режиссерскому замыслу Хименеса, экс-смотритель маяка должен был полностью сбросить с себя непреходящую мемность и исполнить роль не однозначного деспота, что жаждет власти лишь власти ради, а чуть ли не героя древнегреческих мифов. С двойным, что называется, дном, и тонкой мотивацией, где тугим узлом бы сплелись противоречащие друг другу мотивы мужа, отца и гиганта мысли. Увы, однако, все это при большом желании можно лишь додумать, но никак не наблюдать в трагедии Маркоса, с каким бы живительным магнетизмом Дефо ни страдал, танцевал, ругался и оголялся.

И трагедия та, стремящаяся к статусу хрестоматийной, сделанной на века и на совесть, нелепо разбивается о камни посредственности и предсказуемости истории, пусть все еще и исполняет пару примечательных мелодраматических пируэтов. Минуя роскошные холлы усадьбы псевдо-Онассиса, тайны дочери – считай, той же зависимой от всего и вся Партенопы, только с макияжем поярче – из-за угла встречают неблагодарную отцовскую агенду, ласковое равнодушие матери (Эмма Суарес) и потешную незрелость олененка-любовника (Джо Коул). Вот только эти встречи по факту ни к чему не приводят.

В очерчивании тривиальных трагедийных кривых постановщик увлекается неординарными, но бестолковыми для сюжета набросками на полях – введением персонажей второго, третьего и так далее планов, что пропадут из фокуса камеры после очередного бестолкового смол-тока о власти и власть имущих. Тем не менее оформляет эти наброски в по-летнему сочном, по-южному гостеприимном и по-соррентиновски кудрявом антураже – несчастная семейка укрывается от островного солнца под густыми кипарисами и прославляет искусство гедонизма в уединенных бухтах и на вечериночном патио.

Вот только лоск залитых светом экстерьерных и, напротив, мрачных по форме и содержанию кабинетных мизансцен не может, словно золото в технике кинцуги, склеить разрозненные идеи и проблематики в хоть сколько-нибудь удобоваримое, еще и глубокомысленное целое. Семейная дисфункция, гнусность патриархата, клаустрофобность золотой клетки и, наконец, тяжесть золотых монет, от которой растягиваются карманы брюк Gucci, – все эти частично далекие и частично близкие зрителю концепции опять же лишь прощупываются в «Дне рождении», так и не заявляясь на патио во всеоружии.

И тем самым золотом, которым как раз таки и отливали вышеозначенные хиты в 50 оттенках стиля old money, могла бы стать старая-добрая госпожа Ирония, которую, по всей видимости, Хименес заранее внес в черный список мероприятия. В ее присутствии, быть может, и огонек в глазах Дефо бы заплясал пуще прежнего, а конфликтующая с ним дочь-амазонка бы вызывала больше эмпатии. В неироничной реальности же эмпатия от тоски разливается по неподдельно живописному острову, что замарали измотанные гедонизмом буржуи, – никто из тех, кто мог бы ее заслужить, так и не пришел на фан-встречу.