«Семейное счастье»: Танец измученных душ

Ох, сколько нам экранизаций чудных готовит молодое поколение кинематографистов, в новых формах препарирующее нетленные шедевры отечественной литературы! Так, Феликс Умаров, эффектно впорхнувший со своим «Пророком» в ряды вдохновленных классикой и классиками, передает эстафету актрисе и режиссеру Стасе Толстой, которая, словно покорившись фамилии, с очевидным запалом взялась за костюмную киноадаптацию чувственного романа Льва Николаевича Толстого.

Спустя почти 170 лет, прошедших с публикации «Семейного счастия», Толстая обошлась с текстом первоисточника предельно деликатно и сохранила его изящную сюжетную канву. Равно как и при прочтении романа, истории о неравном браке и эволюции чувств в его застенках публика внимает со стороны юной сироты Маши. Та млеет в неподдельном обожании своего отрешенного опекуна Сергея Михайловича, а позже, заполучив ненаглядного в супруги, трепещет в волнениях о том, что женой-то быть у нее не получается, а вдоволь нагуляться вне брачных уз уже не представляется возможным.

Через историю о бедных-несчастных, которые, как завещал классик, несчастливы по-своему, чуткого зрителя проводят за руку Евгений Цыганов – видный мастер, уже давно приручивший жанр исторических драм, – и утонченная дебютантка Евгения Леонова. Широко распахнутые глаза молодой актрисы настолько искусно ловят каждое уверенное движение ее опытного напарника, что сомневаться в гармоничности их экранного дуэта не приходится ни на миг. Тогда как фактурный ансамбль актеров второго плана, от величавой Ирины Розановой до роковой Юлии Снигирь, вихрем появляющейся в ироничном камео, не менее стройно вписывается в камерную стилизацию под XIX век.

Режиссура Толстой, использующей свою уже отточенную феминную оптику во благо еще более любопытной огранки портрета главной героини и ее тревожности, как нельзя более живописно перекликается с пестрыми визуальными решениями художницы-постановщицы Ксении Беляевой. Ведь именно цветовой символизм ленты выигрышно выделяет ее на эклектичном ландшафте костюмированных драм последних лет.

Оптимистично-светлая экспозиция, подсвечивающая зарождение чистой и всепоглощающей любви между темпераментной нимфеткой в воздушных сарафанах и возрастным циником в строгих сюртуках, который кличет женушку Фиялкою, исполнена в кипенно-белых, небесно-голубых и лесных зеленых тонах. Чтобы позже ее сменили гнетущие акты, действие которых разворачивается в неприветливой темноте флигелей в имении Сергея Михайловича и приглушенных залах Петербурга. Где удушающим апофеозом становится буйство кроваво-красного и иссиня-черного на развязном рауте у маркиза, напоминающем булгаковский бал Сатаны.

Отлитый в сотворчестве двух Толстых и блистательно сыгранный танец двух измученных душ, разочаровавшихся в собственных представлениях о семейной жизни и неумолимом угасании чувств с ходом времени, словно застывает в разношерстном саундтреке. Помимо классических симфоний, он вобрал в себя пульсирующий эмбиент и осовремененные лирические композиции на стихи поэтов все того же XIX века – Якова Полонского и Ивана Мятлева. Что, с одной стороны, несколько смущает и мешает проникнуться аутентичностью декораций и пышных облачений с иголочки, однако, с другой стороны, добавляет экранизации уникальности.

И если Лев Николаевич своим любовным детищем сперва был разочарован так сильно, что называл его «постыдной гадостью» и хотел было из писателей самоустраниться (чего, к счастью, не случилось, иначе «Война и мир» и другие алмазы его библиографии никогда бы не увидели свет), то Стасе, сдается, разочаровываться в своем дебютном заходе на территорию классики не придется – в ее «Семейном счастье» поженилось все.

Не только, собственно, выразительные герои Леоновой и Цыганова, но и актеры разных мастей, контрастные локации и краски, взятые из всех возможных уголков художественной палитры. А также животрепещущий сюжет Толстого с нотками новизны, смело нанизанными постановщицей на пронесенную сквозь века мелодию. Да так, что все вместе заиграло в унисон с сердцами новобрачных, которые непременно отыщут свое счастье за пеленой беспокойства, ревности и житейской саморефлексии.