«Ревизор с продолжением»: Тихон Жизневский и выход из зоны комфорта

Новый «Ревизор» в Александринке – спектакль, на который нужно идти хотя бы минимально подготовленным. Например, знать, что это четвертое обращение Валерия Фокина к гоголевскому тексту – и оттого строить догадки не о крепкой любви режиссера к бессмертной классике (она как раз очевидна), а о характере его интерпретации, из которой сиюминутность и горячность любых решений исключены автоматически, в силу многократности подходов. Или понимать, что театральный путь пьесы ровно 190 лет назад начался именно здесь, причем в присутствии Николая I, лично допустившего комедию к постановке.

Впрочем, по ходу спектакля даже не самых внимательных зрителей ждет множество контекстуальных подсказок: от точечного, но демонстративного слома четвертой стены и специфического актерского существования, продиктованного несгибаемой волей Фокина, до собственно режиссерского подхода, который сам по себе – суть намеренная выходка. Быть может, не такая возмутительная, как его же «Рождение Сталина», чьи афиши развешены по городу в преддверии очередного показа, но точно так же сеющая в зрительном зале раздор.

Для того, чтобы провернуть грандиозный розыгрыш, который слишком многие воспринимают за чистую монету, Валерий Владимирович, который и сам отмечает в этом году юбилей – в феврале ему исполнилось 80 – беззастенчиво пользуется своим во всех смыслах почетным положением. Ставка ва-банк выигрышная: без этого статуса метаперфоманс, который с первой же минуты разворачивается не только на сцене, но и в зале, не сработал бы так выверенно.

«Ревизора» Фокин ставит словно только что вышедшую из-под пера Гоголя новинку, и искушенную, разбалованную количеством режиссерских стилей публику этот простейший прием мгновенно выбивает из колеи. Разброс мнений фантастический – от вежливого молчания «знатоков» и сдержанных реплик про «пенсионерскую постановку» в антракте до совсем уж нецензурных восклицаний во время действия. Начинающихся, впрочем, на ту же букву и звучащих в партере так громко, что до сцены они наверняка долетают, раз самих артистов слышно без технических приспособлений.

Для них гнуть свою линию в обстановке полнейшего недоумения и негодования – особенный подвиг: не соответствовать чужим ожиданиям всегда трудно. Но секрет в том, что тумблер восприятия при желании можно переключить с минуса на плюс. И вместо того, чтобы сопротивляться этой злой оторопи, заставляющей воздух звенеть, в ней буквально можно купаться. А заряжает она действительно будь здоров.

Хотя о сколь-либо ленивом исполнении не идет и речи: даже в музейной реконструкции, коей не раз окрестят постановку товарищи эксперты («Ревизор» все-таки с «продолжением») есть интереснейшие находки. Фокус внимания, разумеется, на Тихоне Жизневском, без присутствия которого театр обходился почти весь позапрошлый сезон (и за это ему придется расплачиваться прямо на сцене). Он почти во всем являет точное попадание в первоисточник: напомаженный модник с непокорными локонами, столичная штучка, франт и дамский угодник.

Тихон с пылкой готовностью подхватывает характерную для всего спектакля беззлобность, на которой, очевидно, настаивает и сам режиссер: да, его провокация выбивает из зоны комфорта и заставляет задуматься зрителя, не обходится без подтрунивания над коллегами, но никогда не обижает всерьез, смертельно. Вот и Хлестаков оказывается не более, чем наивным ребенком, который в первый раз в жизни встречает интерес со стороны окружающих, искренне в него верит, ласково отвечает на радушие и ужасно боится его лишиться. И растерянно-испуганное «зачем же я вру?» у него – не вдумчивая рефлексия, а искреннее удивление: он и подумать не мог, что на такое способен, пока не представилась возможность.

Главный его порок – праздность, но на фоне чужих грехов она теряется как иголка в стоге сена. Иван Александрович совершенно по-ребячески пытается спрятаться от потенциальных неприятностей и даже в страстном порыве, местами переходящем в пасадобль, выглядит не как заправский ловелас, а как мальчишка, жесты которого вызывают искренний смех.

Стоит отметить, что Тихон играет его с непривычной амплитудой – ничего общего с механическими движениями Мити Нехлюдова в «Воскресении», переживающем внутреннее потрясение на едва заметных полутонах. Хлестаков у него в самом деле идет пятнами, расцветает от внимания, распаляется так скоро и так сильно, что его приезд действительно встряхивает сонное царство, в котором все давно устали не только от заунывной обстановки, но и друг от друга.

Его новые знакомые, за исключением разве что дам и совсем молодых юношей, и в самом деле настолько закостенели в своих убеждениях и привычках, что играющие их артисты не могут обойтись без чрезмерного пластического грима. Для них это в первую очередь шанс проявить непривычную острохарактерность – неузнаваем, например, Иван Ефремов, чьему плаксиво-импульсивному Бобчинскому для рутинного существования только и нужно, чтобы его перебивали, как бы он не настаивал на обратном.

«Я был сердит на зрителей, меня не понявших, и на себя самого, бывшего виной тому, что меня не поняли», – писал Гоголь после премьеры, и к животрепещущей теме, волнующей творцов с начала времен, Фокин подступается остроумно. Философским рассуждениям о справедливости навязывания собственных интерпретаций и преемственности традиций уделено несколько минут, когда устами экспертов в пух и прах разносится экспертность (здесь, пожалуй, единственный раз чувствуется искренняя адресная шпилька), а также ставится (точнее, снимается) вопрос о «правильности» и «неправильности» творческих подходов.

Очевидно, что на каждый Малый театр найдется своя Бронная, и для обретения этого знания даже не обязательно ехать в столицу – меньше, чем в квартале от Александринки четвертый год дают «Идиота», в котором Парфен Рогожин предлагает Настасье Филипповне уехать в Дубай вместо Екатерингофа, и вполне себе собирают и аншлаги, и индустриальные призы.

Что касается «Ревизора», это прекрасный пример намеренного, почти насильственного включения человека в происходящее; редкий вид интеллектуальной провокации, способной достучаться до зрительского сознания через дискомфорт. Стоит подчеркнуть, что на его создание на протяжении трех с половиной часов направлены все возможные усилия. Что временами приносит свои плоды, заставляя особенно нервную публику покидать зал. Впрочем, подобные эксцессы представляют собой повод для совсем другого разговора – о том, как сильно окружение, даже случайное и, казалось бы, мимолетное, способно влиять на ход мыслей и частное мнение.

Ну и Гоголь, разумеется, был прав: в Петербурге хорошо, были бы деньги.