«Одна абсолютно счастливая деревня» в «Мастерской «12»: Час терпеть, а век жить

В «Мастерской «12» Никиты Михалкова», вернувшейся в родное здание на Поварской улице, режиссеры и артисты активно осваивают не только сценическую машинерию, но и новые пространства. В том числе построенный с нуля Малый зал. Рассчитанный всего на 80 человек, он позволяет оказаться на расстоянии вытянутой руки от настоящего волшебства. Поначалу почти буквального – на задник проецируются виды ночного неба, с которого то и дело сыплются звезды.

Буколическую обстановку поддерживает крепко сбитая декорация, большую часть которой составляет остов деревенского дома. На ней едва умещается с десяток артистов, которым в предлагаемой тесноте приходится проявлять чудеса эквилибристики – карабкаться по скатам, удерживаться на бревнах, перелезать через частокол. А то и вовсе скакать по кочкам: деревню огибает синяя-синяя река, из которой бабы черпают воду.

В одну из них, красавицу Полину (Александра Кижаева), влюбится Михеев (Александр Кижаев). Настоит на свадьбе и даже успеет погулять под крики «Горько». Они окажутся пророческими: грянет Великая Отечественная, и военный эшелон увезет новоиспеченного солдата туда, откуда не возвращаются. Увезет по его собственной воле – вопреки стенаниям жены, тещи и собственных теток. И по большой любви, которую сложно объяснить словами. Хотя Михеев непременно попытается – сначала, чтобы справиться с чувствами, затем – чтобы схватиться за них покрепче.

Самое известное сценическое воплощение повесть Бориса Вахтина обрела в «Мастерской Фоменко», где за четверть века превратилась в  визитную карточку театра. Кроме того, пару лет назад это произведение, одновременно прозаическое и витиеватое, хронотопическое и вневременное, предельно условное и дышащее реализмом, поставили и в петербургском «Цехе». Что неудивительно: «Одна абсолютно счастливая деревня», впитавшая в себя русскую традицию, появилась на свет благодаря ленинградскому самиздату 1960-х. А сегодня, в мире победившей глобализации, приобрела, пожалуй, еще более пронзительное звучание.

Вахтин называл свое произведение песней, и этот принцип тоже чтут: символическое пространство, где время течет неторопливо, а смерти не существует – только потому, что душа человеческая бессмертна, и ничто никогда не исчезает навечно, – пронизано и счастьем, и тоской, и мудростью. А что может выразить их точнее, чем народный напев?

Артисты «Мастерской «12», давно доказавшие свою состоятельность на этом поприще, справляются с задачей без заметных усилий. Как, впрочем, и с сугубо игровыми эпизодами, порой слишком резко меняющими тональность. Зачаровывает, с головой погружая в атмосферу, при этих переходах филигранная работа со светом – дорожные всполохи так отчетливо сменяются боевыми, что звуки взрывов оказываются излишними.

Баланс между условностью и правдой жизни почти осязаемый: едва герои покидают родные места, пространство визуально меняется. Крыша с двумя коньками поднимается и крепится на огромных ухватах, из-за чего подпол жилого дома превращается сначала в укрепленный блиндаж, а затем в офицерский штаб.

Физическая оторванность от дома сбивает и морок его вековой размеренности. Ярче обозначает связку с тем, что осталось позади, но к чему непременно нужно вернуться. Так, разговор в летящем сквозь ночь поезде из дежурно-скабрезного перерастает в возвышенный и до святости интимный. А наскоро собранный военный трибунал, на котором решается судьба солдата, добросовестно выполнившего приказ, отдает безысходной абсурдностью. Окончательно свалиться в черную комедию ему мешает разве что грозное напоминание о многочисленных жертвах.

Мрачное, давящее облако опускается и на саму деревню, которую фронтовая беда тоже не обходит стороной. Но здесь, на этом клочке земли, где абстрактные допущения окончательно уступают место слишком конкретным лишениям, все еще придерживаются прежних правил – «час терпеть, а век жить».

Народная мудрость не всегда легко сходится с реалиями нового времени, и поначалу в ней можно заподозрить чрезвычайную наивность, а не гарантированное утешение. Здесь оживают и заговаривают Земля и Река, а Пугало ворчит, что отчаянные романтики ночь напролет терзают его задушевными разговорами, мешая выспаться.

Но этот намеренный символизм, заложенный автором, поддерживает режиссерское стремление сгладить любые противоречия, обратившись к самому родному, что есть у человека. Его корням. Причем слово это трактовать можно как угодно широко – от генетической памяти до безусловной любви к родной земле, в которой русский человек тысячелетиями черпал силу. И постановщик Денис Рекало уверен, что источник по-прежнему полон:

«Это и мечтатели, и в то же время простые работяги. Но у них есть какая-то философия, которую городской человек, наверное, уже потерял. И возможно, найдет, вернувшись в деревню».