Нежность – это новый панк: Гид по фильмам Йоакима Триера

Вихри текущего наградного сезона настойчиво шепчут англоязычной публике о необходимости присмотреться к менее попсовым, но не менее одаренным кинодеятелям Европы. Так, например, 51-летний фестивальный любимчик и норвежец до мозга костей Йоаким Триер (не путать с беспощадным датчанином фон Триером), сдается нам, наконец достучался до масс. Целых 8 номинаций на «Золотой глобус» и ни много ни мало Гран-при 78-го Каннского фестиваля, что положила в свою копилку его чуткая «Сентиментальная ценность», тому самые что ни на есть наглядные доказательства.

И если о негласном магнум опусе северного художника мы не менее сентиментально рассказали в отдельной рецензии, то теперь же хотим поведать о других картинах Триера, что за мнимой визуальной строгостью в духе табуретки из IKEA скрывают острую эмоциональную экспрессию и тонкую рефлексию о повседневности, в которой растворяется непреходящая меланхолия и непотопляемые гуманизм и нежность. Недаром режиссер заявил на прошлогодней пресс-конференции в Каннах:

«Нежность – это новый панк. Нежность – то, что мне сейчас нужно. Мне нужно верить в то, что мы способны увидеть друг друга, что между всеми нами возможно примирение. Поляризация, гнев и мачизм ни к чему не приведут».

Гуманистическая «трилогия Осло»

«Реприза» (2006)

Еще будучи подростком, росшим в датско-норвежской артистической среде, Йоаким повстречал своего красноречивого ровесника Эскиля Вогта. Впоследствии из-под пера неразлучных товарищей выйдут сценарии всех без исключения лент постановщика, включая его полнометражный дебют, глубину которого прикрывает, казалось бы, узнаваемая формула драмы о взрослении. В ее фокусе то ли мужает, то ли еще глубже закапывается в юношеские уязвимости также парочка товарищей с творческими амбициями – начинающие беллетристы Эрик (Эспен Клоуман-Хейнер) и Филлип (Андерс Даниэльсен Ли), витающие в 20-летних облаках и пытающиеся найти себе место в безупречном фасаде внешнего мира. И пока первый в этом предприятии вроде как преуспевает, второй лишь наматывает вокруг этого фасада бесчисленные круги, мутирующие в репризы минорного толка.

Мотивы взросления и самоопределения здесь лишь обрамляют канву, испещренную уже тогда наметившимися красными нитями, связывающими воедино как интонационно монолитную трилогию об одиночестве во флегматичном сердце Норвегии, так и фильмографию Триера в целом. Уже в своем боевом крещении он пускается экспериментировать с нелинейностью нарратива, который разбавляется редкими, но меткими хаотичными флэшбэками, смещающими фокус с логически стройного ряда событий в жизнях юнцов на их беспокойное нутро. Разрывает хронологию «Репризы» и предыстория вымышленного кумира Эрика и Филлипа, в портрете которого угадывается поклон авторов – тем не менее отрицающих автобиографичность дебютного фильма – маэстро Ингмару Бергману. Из нетленок которого, вероятно, и растут ноги едва ли выраженного вербально психологизма триеровского визуала.

«Осло, 31 августа» (2011)

Оказывается, изначально никакой «трилогии Осло» не было и в помине – лишь в конце 2010-х Даниэльсен Ли отметил смысловое сходство дебюта с последующими «столичными» зарисовками. В отличие, однако, от «Репризы» второй ее акт смотрится на порядок компактнее и линейнее, так как освещает лишь сутки из жизни героя, что оглядывает северную идиллию сизыми глазами все того же Даниэльсена Ли (тот стал Йоакиму верным союзником, снявшись в 4 из 6 его полнометражек). По сюжету картины его Андерс впервые за год покидает стены реабилитационного центра и на исходе лета выходит в свет, пытаясь найти работу и восстановить связи с людьми из прошлого. Прошлого, отравленного запрещенными веществами, неугомонные думы о которых маячат подле него тенью, будто бы перекрывающей доступ к воздуху будущего, до которого добрести суждено не всем.

Размеренно трагичное и трагично размеренное повествование, исполненное в ключе slice of life драмы, на самом старте картины прерывается сценами из городской жизни, озвученными незнакомцами за кадром. Те признаются в любви к Осло и, кажется, лишь подкрепляют статистику, которая называет скандинавов самыми счастливыми людьми планеты. Лишь чтобы 24-часовая одиссея чужого среди своих Андерса стала исключением, подтверждающим правило. В наблюдениях за его немногословными блужданиями по улочкам и встречам с косо смотрящими экс-приятелями Триер вволю разливает ручейки эмпатии и предлагает зрителю прислушаться к крикам о помощи посреди равнодушной коллективной какофонии. В чем режиссеру как никогда пригодилась емкая фактура его главной звезды.

«Худший человек на свете» (2021)

Завершил спонтанный цикл имени нордической меланхолии уже разошедшийся в тираж – причем не только среди синефилов – драмеди-алмаз, где экранное время у Даниэльсена Ли справедливо украла новая муза-соотечественница Йоакима. Неконвенциально притягательная Ренате Реинсве как влитая вписалась в светло-печальную тональность трилогии, с налета снискав «Золотую пальмовую ветвь» как лучшая актриса. Согласно подсказке в ироничном названии их первой коллаборации, не самая приятная барышня Юлия в человеколюбивом исполнении Реинсве мечется по кризису среднего возраста, застыв на перепутье разных профессий, эксклюзивных или же не слишком отношений и потенциально кривых дорожек и не в состоянии не то, что сгладить, но хотя бы упорядочить в своей голове.

И если потерянный в августовской прохладе Андерс чувствует себя застывшим в бурлящем котле социума, где каждый занят своим делом, то Юлия, напротив, в своей апатии и прокрастинации аж на несколько часов мысленно останавливает пылкое дыхание мегаполиса. Разошедшаяся на мемы и эдиты сцена пробежки героини Реинсве по «замороженному» Осло, крайне остроумное деление на 12 глав, никак не способные увенчаться катарсисом, вкупе с общей игривостью внешне тоскливой истории возвели ленту в ранг исключительных. Что и поспособствовало международному признанию триеровской кинопоэзии с двумя номинациями на премию «Оскар» – в категориях «Лучший фильм на иностранном языке» и «Лучший оригинальный сценарий» – аки вишенками на торте успеха норвежца.

Неоднозначные эксперименты

«Громче, чем бомбы» (2015)

Вне произвольного триптиха и, в частности, присущей ему аскетичности – как в цветовой гамме, так и в количестве центральных актеров – стиль Йоакима чуть было не затрещал по швам. Во всем вините, что называется, синдром дебюта на иностранном языке с иностранными актерами. Хотя, стоит признать, эксцентриков ему удалось привлечь и впрямь первоклассных (и это, на минуточку, задолго до фурора «Худшего человека») – чего стоит одна Изабель Юппер, на мгновение оставившая своего гуру Михаэля Ханеке. Вот только фрагментарность ленты, что чуть ли не рассыпается на мириаду разрозненных драматических номеров ввиду изобилия малоинформативных коллажей и взаимоисключающих воспоминаний, видится избыточным элементом, отталкивающим от ладности постановки и актерского таланта.

В центре поистине громкого, но запредельно туманного нарратива англоязычного дебюта Йоакима оказывается незримый призрак отчаянной femme fatale (Юппер), некогда служившей военным фотографом и 3 года как почившей в автокатастрофе. В овеянном дымкой утраты настоящем подле призрака все еще бродят кругами ее вдовец (Гэбриел Бирн) и сыновья (Джесси Айзенберг и Девин Друид), будто бы слепленные из разного теста и поныне таящие в сердцах полярные мнения о кончине жены и матери, чьи секреты, словно осевшие в теле семьи осколки дисфункциональной бомбы, все еще кровоточат и мешают идти дальше. Благо сам Триер, встретив не самый радушный прием в Каннах, от этого опыта оправился и по сей день фильмы полностью на чуждых ему языках более не снимал.

«Тельма» (2017)

На данный момент единственная картина норвежца, снятая не на 35-миллиметровую пленку, стоящая особняком также и в разрезе своей жанровой принадлежности. Поскольку «Тельма» нежданно-негаданно балансирует между мистическим хоррор-триллером и детективным сай-фаем. А вдохновило заядлого реалиста впорхнуть в мир фантазий его киношное прошлое. «Еще в детстве я посмотрел все фильмы Брайана де Пальмы и потому решил опробовать на себе традиции триллера, саспенс Хичкока и Поланского», – делился Йоаким, так, увы, и не приблизившийся к почитаемым им мастерам «кошмарного» ремесла. И снова, сдается, по причине нагромождения доступной истории вклинивающимися в темпоритм сценами галлюцинаций и психокинетических явлений, мучающих заглавную даму в беде.

А Тельмой тут зовут девушку, наконец вырывающуюся из лап донельзя консервативной религиозной семьи в – не поверите – Осло, где находит не столько новых друзей, сколько прежде неведомые ей эмоции, с которыми та не в состоянии совладать. В комплекте с разблокированными переживаниями идут те самые психо- и телекинетические навыки неизвестного происхождения (но, вероятно, идейно происходящие из кинговской «Кэрри» и прочих классических ужастиков). И все бы ничего, если бы на эти уже порядком избитые вводные не давили в данном случае излишние визуальные изыски и спорные CGI-инклюзии, что не смогли увязаться с традиционно аскетичным и холодным визуальным кодом лент постановщика. Что, быть может, исправят его дальнейшие пробы в сверхъестественном жанре.

Тихие короткометражные шаги

Pietà (2000)

Слаженный сценарный тандем Триера-Вогта начал свое восхождение к позолоченным статуэткам, как полагается, с коротышей. И первым опытом для них обоих стала, мягко говоря, неординарная драма с приставкой эро-, что в отблесках монохромного исполнения поднимала схожие с «трилогией Осло» холодные проблематики вроде поиска идентичности на обломках молодости, омраченной трагедией. Пускай визуально и была еще слишком далека от свинцово-минималистичных ее эталонов.

Закручивается пасмурный 16-минутный сказ вокруг студента по имени Джулиан, чей друг решает распрощаться с жизнью, мягко говоря, неординарным способом. Оставляя того залечивать свои раны также, мягко говоря, своеобразно – Джулиан вступает в интимную связь с мамой почившего, что решила в прямом смысле слова ослепнуть, лишь только бы не внимать миру, где больше нет сына. И все это действо разряжено закадровым монологом и таинственными эпизодами из прошлого в «репризном» стиле.

Still (2001)

Более детально вопросами уязвимости и иллюзорности памяти Триер задался уже в следующем коротком метре, который легко охарактеризовать расхожей фразой о том, что, мол, перед смертью у человека вся жизнь проносится перед глазами. Здешний престарелый протагонист падает от сердечного приступа посреди городского парка и, затаив дыхание, утопает в калейдоскопе цветных и черно-белых воспоминаний, что беспорядочно всплывают в сознании, на считанные минуты застывшем в безвременье.

Вот отец дарит совсем юному герою фамильные часы, вот он, будучи постарше, наблюдает мимолетное видение девушки мечты в подземке. Первый обмен заинтересованными взглядами, первый поцелуй, первая ночь вместе. И тихая нега на берегу моря в качестве картинки, что в итоге и сопровождает старца в мир иной. Примечательно, что в на первый взгляд бессистемной окраске разноперых флэшбэков постановщик оставляет пикантную завесу тайны, нежели ручается за правдивость сокровенных мгновений.

«Проктер» (2002)

Наконец, короткометражка, подсветившая талант норвежца на европейском киноладшафте и принесшая ему первые награды международных смотров. Менее чем за 20 минут тот разворачивает пронизанную морозным напряжением триллер-драму, издали подозрительно напоминающую почерк раннего Ханеке. Равно как и в «Видео Бенни», (анти)герой абстрагируется от собственной действительности, наблюдая за ее фрагментами через экран камеры, что запечатлевает чудовищное самосожжение незнакомца.

Так, выверенная до мелочей жизнь одинокого Проктера внезапно деформируется в попытку переизобрести себя вслед за тем, как он невольно становится свидетелем кошмара наяву. В уже поднаторелых руках Йоакима тревожное путешествие вглубь бессознательного облачается в строгую форму, тем не менее усеянную деталями как в окружении персонажа, так и в его, казалось бы, скупых на эмоции движениях. Без лишних декламаций и объяснений, зато с первоклассным ощущением дискомфорта.