Дело тонкое: 7 культовых j-хорроров, которые стоит увидеть

После затяжного парада однотипных слэшеров 1990-х свет хоррор-маяка свернул в сторону более загадочных, пусть и таких же однотипных историй о неупокоенных душах и семейных проклятиях, что и поныне в топах «кошмарных» новинок. За что благодарить определенно стоит авантюристов из Страны восходящего солнца, облагородивших ужастики стремлением постепенно и качественно нагнетать ужас на зрителя, нежели подсаживать его на запятнанные кровью эмоциональные качели, что висят на скримерных осях. К повторному прокату многогранной «Кинопробы» Такаси Миикэ рассказываем о семерке каноничных японских хорроров, обязательных к просмотру всем тем, кто кличет себя трушным фанатом жанра и вроде как давно прознал, в каких шкафах спрятаны скелеты.

«Кайдан» / «Кайдан: Повествование о загадочном и ужасном» (1964)

Стартовать хоррор-энтузиастам, желающим углубиться в недра японского ужаса, предлагаем с не самого жуткого, но тем не менее знакового для истории поджанра ретро-опуса. Вообще кайдан (или квайдан) – это целый класс народных страшилок о злобных духах, что берут свое начало в синтоизме. После Второй мировой войны эти страшилки перекочевали с книжных полок на киноэкраны, а самым известным переложением кайданов – в данном случае в пересказе сказочника Лафкадио Хирна – стала как раз одноименная антология Масаки Кобаяси. Действия мистических историй, экранизируемых им с глубоким уважением к фольклору, разворачивались в театральных декорациях а-ля кабуки и чуть ли не впервые посвятили западную публику в демоническую экзотику Азии.

Четыре обособленные новеллы – «Черные волосы», «Снежная женщина», «Рассказ о Безухом Хойти» и «В чашке чая» – представляют собой киновоплощения мстительного духа онре (в виде небезызвестной девушки с длинной черной шевелюрой, к которой мы еще вернемся), духа зимы, почивших самураев и – внезапно! – потустороннего существа, заточенного в фарфоровой чашечке. Природные стихии, смертоносные воители и, как полагается, разочарованные в противоположном поле дамы оживают в сюжетах, в плавное течение которых Кобаяси равномерно замешивает вязкий саспенс и по-восточному тонкие визуальные метафоры. И хотя за полвека антология успела неумолимо обветшать, в свое время она явно задала вектор всей j-хоррор-индустрии и, в частности, опусам про онреподобных.

«Дом» (1977)

Опять же, не самый показательный жанровый труд, точнее – самый неординарный из всех сегодня представленных, но ценнейший в контексте исторической справки. И чем же, спросите вы, так уникален этот домишко, со временем если и покосившийся, то только в сторону статуса золотой классики для зумеров-синефилов? Да тем, что эта сюрреалистичная хоррор-комедия поочередно жонглирует то монтажными склейками и аляповатыми спецэффектами в духе дружелюбных ситкомов и телемагазинов, то не в пример жестокими изображениями литров крови, отрубленных пальцев (играющих на рояле, к слову, независимо от хозяйки) и голов, кусающих девиц за мягкие округлости. А то и вовсе аллюзиями на общенациональную травму и скорбь по жертвам бомбардировки Хиросимы и Нагасаки.

Взялся за это безумие бывший рекламщик Нобухико Обаяси, которому предложили слепить ужастик в духе мегапопулярных «Челюстей». Сходство, как можно догадаться, в конечном счете растерялось, но след в истории остался. И все благодаря, как ни парадоксально, на тот момент совсем юной дочке постановщика, чьи кошмары легли в основу сюрреалистической истории о 7 токийских школьницах, что навещают тетю одной из них и обнаруживают себя в плену у ожившего дома-монстра. С белым и пушистым – внешне, но не в помыслах – котиком-демоном по кличке Снежок в комплекте. Эксперимент Обаяси едва ли можно воспринимать всерьез, но, надо признать, даже в нелепой комедийной обертке он одним лишь взмахом пляшущего в воздухе пальца пускает по коже ядерный холодок.

«Исцеление» (1997)

А вот жанровые нетленки маэстро Куросавы – да только не Акиры, а его менее известного однофамильца Киеси – уже вполне можно считать j-хоррорами из палаты мер и весов. Хотя на первый взгляд его самая громкая работа (сдается, не способная исцелить нервный ум, осмысляющий природу зла, а лишь его подпитывающая) поначалу воспринимается как неонуарный триллер. Поскольку в центре сюжета – циничный детектив Такабэ (харизматик Кодзи Якусе из «Идеальных дней» Вима Вендерса), которому вверяют расследование серии престранных убийств. На телах случайных жертв высекаются буквы «Х», а виновниками кровопролитий оказываются такие же случайные люди, осознающие свою вину, но не мотивы содеянного. Возможно, в криминале замешан гипноз, как говорится, по коням.

Среди «ужасных» приемов-ниточек, за которые неустанно дергает Куросава, не найдется ни единого скримера. Да и «буквенные» телесные повреждения его практически не интересуют – своей целью он ставит эскалацию тревоги и ощущения дискомфорта у зрителя, что читает между строк и задумывается об уязвимости человеческой психики, легко подверженной влиянию со стороны и без участия скрытных юношей с суперспособностями. Калейдоскоп сумасшествия в «Исцелении» хитро прячется за кадром, а путь к его постижению лежит через лиминальные пространства заброшек и больниц для душевнобольных. В итоге немногословная и замысловатая иллюстрация концептов обыденности и цикличности насилия действительно вводит в некое подобие транса. Главное – следить за пульсом.

«Звонок» (1998)

Скрестить рефлексию о круговороте зла в человеческой природе с фольклорными преданиями и, наконец, заигрываниями с робостью особ старой закалки перед экспоненциально развивающимися технологиями задумал другой мастер ужасов на японский лад. Чуть ли не дебютант Хидэо Наката дерзнул переработать детективный бестселлер мистика Кодзи Судзуки и фактически «закошмарить» его нарратив. Главным «украшением» которого, как известно, выступила та самая черногривая девчушка в белом балахоне по имени Садако, что вылезала из телеэкранов и других неожиданных поверхностей – онре в чистом виде, чей облик на сей раз был в стиле хай-тек. Где смерть и месть сплелись в тугую магнитную ленту смертоносной VHS-кассеты.

Не секрет, что оригинальный Ringu («звонок», «кольцо») разошелся на интернациональные франшизы (включая, конечно, американскую итерацию с Наоми Уоттс в отливе сине-зеленого цветокоррекции) с бесчисленными сиквелами и кроссоверами, а также мемы, пародии и киноцитаты разного калибра. Но предтечей сего волосатого кошмара стал именно Наката, который грамотно и неторопливо вплел изобретательные скримеры в напряженное повествование, щедрое, между прочим, на социальные подтексты и помимо мотива общественного трепета пред информационным веком. Недаром наиболее эффективное сопротивление Садако здесь оказывает – или, по крайней мере, пытается – живучая мать-одиночка (хотя оду сильным и нежным дамам постановщик еще споет в другом своем знаковом жутике).

«Кинопроба» (1999)

Колоссальный успех «убийственной» киноверсии романа Судзуки не заставил ждать новые отчаянные попытки воплотить на экранах страшилки японских беллетристов. Так, прежде сенсей фильмов о якудза Такаси Миикэ задался целью представить свой ответ «Звонку», хотя тональность его первой пробы хоррор-пера коренным образом отличалась от настроя Накаты. Ведь стартовала «Кинопроба» как липовая мелодрама о вдовце, что вне каких-либо скверных мотивов решил вновь влюбиться и взять в жены барышню, выбранную в процессе липовых проб в липовое кино. Лишь чтобы в бойком движении псевдоромантической истории к липовому хэппи-энду лента перевернула любовное настроение с ног на голову, трансформировавшись в «карательный» боди-хоррор в лучших традициях «Пилы».

Псевдонаивная Асами в незабываемо обольстительном исполнении модели Эии Сиины чуть ли не обращается в живую версию онре, что мстит в настоящем ввиду пульсирующих травм прошлого. Фарфоровая кукла все с теми же темными, как ночь, волосами на старте фатального романа притворяется покорной, лишь чтобы к его горькому концу на пару с Миикэ, словно упивающимся демонстрацией животного насилия, обнажить все свои секреты, скелеты и остро заточенные орудия пыток. Насилие в «Кинопробе», лелеемой, кстати, аж самим Квентином Тарантино, фигурирует не только во имя зрелищности, но и как аллегория нелегкой доли японок, что в 1990-е семимильными шагами эмансипировались. К счастью, все же не так радикально, как истязательница Асами.

«Темные воды» (2001)

Везучий и продуктивный Наката поддержал тренд на фемцентричные j-хорроры и в экранизации других ужасов, вышедших из-под умелого пера Судзуки, на этот раз, как ни удивительно, напрочь отказавшись от по-хорошему омерзительной телесности и джампскейров. И новая девочка-онре в кадре если и устрашала аудиторию, то исключительно гнусным трупным видом, но никак не мотивацией утащить с собой в могилу как можно больше невинных глупцов. Нет, здешний призрак по имени Мицуко, напротив, пробуждал сострадание и взывал к тому, чтобы пристальнее вглядеться в глаза хрупкого физически, но стойкого морально пола. И, простите за не слишком уместный каламбур, внимательнее следить за потолком, над которым в тесных азиатских многоэтажках частенько нависала тень былых трагедий.

Очередная жадная до спокойствия героиня здесь открывает новую страницу их совместной с дочуркой жизни, когда на последние гроши снимает скромную квартирку à deux. А над квартиркой той как раз и проживает юное привидение, что своими горькими слезами топит жильцов и жалобно скулит «мама!». Наката, разумеется, раскрывает все карты о судьбе живых и почивших дам не сразу, но к финалу с толком и расстановкой подводит чуткую публику к разгадке сентиментальной головоломки об украденном детстве и материнском страхе потери чада. И на абсолютно не вымышленном последнем явлении и строится темный остов «водного» саспенса, что заливает экраны аки местное микроцунами, отсылающее у японца, вероятно, к волне крови из кубриковского «Сияния».

«Проклятие» (2002)

Наконец, не менее легендарный жутик (подобно «Звонку» и «Темным водам», получивший собственный англоязычный ремейк) совместивший традиции опусов о домах с паранормальными явлениями и честный анализ зла как неснимаемой анафемы, которой предается порочный социум. В качестве пары онре у последователя Накаты по имени Такаси Симидзу – молодая женщина и 10-летний пацаненок в бюджетном гриме, что постоянно пребывают в некогда своем родовом гнездышке и в прямом смысле слова до смерти распугивают незваных гостей, нежели являются в темноте из ниоткуда. Возмущенные мертвые души Каяко и Тосио посиживают в уголках дома и поскрипывают тяжелой поступью на деревянной лестнице, ведущей к обескураживающей правде об их мучительной смерти.

В хоррор-арсенале Симидзу – уже традиционное для j-хорроров размеренное нагнетание жути и ставка на психологизм, нежели на монструозность и американские горки экшена. А любопытной изюминкой становится нелинейность повествования, что бродит кругами вокруг призраков и, казалось бы, то и дело приближается к трагичному твисту, но все же предпочитает оставить его до финальных аккордов, рифмующихся с туманной экспозицией. Быть может, фанатов жутиков категории haunted house смутит некоторая банальность того самого твиста, когда на деле же главный кошмар, согласно замыслу автора, кроется все в том же игнорировании  беспросветных судеб жен и матерей, за закрытыми дверями страдающими от рук отнюдь не бестелесных призраков, но обезумевших близких.