Сергей Городничий: «Нахожусь в режиме сражения»

Своей невероятной популярностью сериал «Ландыши. Такая нежная любовь» и его продолжение во многом обязаны главному герою – харизматичному и искреннему танкисту Лехе, сыгранному Сергеем Городничим. Обрушившаяся на артиста Театра на Бронной слава, без сомнения, лишь усилится после выхода этой зимой на ТВ-3 сериала «Дубровский. Русский Зорро», где он перевоплотится в повзрослевшего Сашу Троекурова. А ведь его путь к триумфу был довольно извилистым: 7 лет тхэквондо и перечеркнувшая мечты об Олимпиаде болезнь, Школа-студия МХАТ, роли в питерском БДТ и рискованный переезд в Москву… В искреннем интервью «КиноРепортеру» Сергей рассказал о том, почему поменял фамилию и как известность его пугает и одновременно дает новые возможности.

Ваше детство прошло в Купчино, не самом спокойном районе Санкт-Петербурга. От уличных разборок оберегала семья или собственная внутренняя дисциплина?

— Наверное, семья. Меня воспитывали так, чтобы максимально занять свободное время – кружки, занятия, учеба. Я занимался тхэквондо 7 лет: шесть дней в неделю тренировки, седьмой – соревнования. Так что шататься по улицам особо не получалось, а с 14 лет я стал активнее гулять, изучать город, ездить в центр – занимался тогда в ТЮТе (Театр юношеского творчества в Санкт-Петербурге, – КР).  

Почему оставили спорт? 

— У меня обнаружили врожденные проблемы с одним из позвонков. В 14 лет врач сказал маме, что профессионально заниматься спортом нельзя. И это как раз совпало с моим кризисом – я устал делать одно и то же каждый день. В спорте удерживала мечта об Олимпиаде. Но диагноз подтолкнул уйти из спорта. Потому что если о соревнованиях стоит забыть, то какой смысл.

Пластика, которую мы видели сегодня на съемке, – из тхэквондо?

— Я с детства пластичный, тренера всегда удивляли мои шпагаты. (Смеется.) Для тхэквондо важна хорошая растяжка, чтобы бить в голову. С возрастом, правда, я одеревенел, но музыку чувствовать не разучился.

На съемках выполняете трюки сами?

— Обычно все экшен-сцены выполняются каскадерами. Но для меня всегда было важно участвовать в них самостоятельно. Однако сейчас, на съемках сериала «Дубровский. Русский Зорро», когда у нас горят сроки и нет времени на дополнительную подготовку, вариант с каскадерами самый разумный. Посмотрим, что из этого выйдет.

И когда надо что-то сделать через не могу, как договариваетесь с самим собой?

— Стараюсь следовать философии, что все, что происходит, – именно то, что нужно в данный момент. Например, случился у меня как-то конфликт в гримерной: кто-то не с той ноги встал, начал язвить, я в ответ вспылил. Вышел на площадку злющий, язвительный – и вдруг понял: это состояние идеально подходит для сцены. Так что я не борюсь со своим телом и эмоциями, а беру их в работу. Чем чаще я напоминаю себе, что все идет как надо, тем меньше приходится бороться с собой.

Часто занимаетесь самоанализом?

— Раньше меня беспокоило, что у меня как будто нет своего мнения. Я копался в себе и долгое время не понимал, например, как люди выбирают любимый цвет или число. Они наобум это решают? Связывают с днем рождения? Я до сих пор не могу определиться с любимым числом или цветом. Сегодня одно нравится, завтра – другое. Мне не хочется делать выбор специально, а органично он не приходит. Сейчас, кстати, я часто вижу одинаковые цифры на часах: 14:14, 22:22. Постоянно загадываю желания, а они не сбываются. (Смеется.) Но я верю, что сбудутся.

Ого, вас увлекает нумерология?

— Не только! Я начал изучать себя с разных сторон – психология, астрология, Садхгуру, Human Design. Последний, кстати, помог мне понять, что я – собиратель мнений. Мне не нужно иметь одну точку зрения просто потому, что так принято. Из каждого мнения беру то, что мне откликается, и получаю объемный, нешаблонный взгляд. Какое-то время он живет, потом энергия уходит, и я снова возвращаюсь в режим сбора. А что касается чисел – в 17 лет я набил татуировку бесконечности, потом переделал ее в уробороса (змея, кусающая себя за хвост, олицетворяет цикличность жизни, единство противоположностей, вечное перерождение и самопознание, – КР).

Как театр из хобби превратился в профессию? 

— Первый раз мысль появилась лет в 14–15, во время школьной театрализованной игры. Я был Буратино, импровизировал с первоклашками и вдруг ощутил невероятный комфорт. Мне стало любопытно – нашел театральную студию и принялся исследовать себя. Кочевал от одного режиссера к другому. Плюс монтировал кулисы и декорации – нравилось быть в театре с разных сторон. Пока меня оттуда не выгнали.

За что?

— Из-за драки. Но не будем углубляться. Это был 11-й класс, и тогда я уже точно решил, что после школы хочу продолжать развиваться в актерской профессии. На вступительных рассказывал историю, как добирался до Москвы – ничего особенного, но Евгений Александрович (Писарев, педагог Школы-студии МХАТ и худрук Театра им. Пушкина, – КР) что-то во мне разглядел. Я тогда ничего не умел, не пел, не играл на музыкальных инструментах. Гитару освоил ради «Ландышей». И вот это мне нравится в профессии: роль дает железобетонную мотивацию – учишься новому, потому что надо.

Однажды вас сняли с роли Раскольникова – вы самовольно уехали на съемки на один день. Прямо преступление и наказание…

— Ситуация сложная была. Забыл официально отпроситься на тот день – не ожидал, что поставят репетицию спектакля «Джульетта». Это был, кстати, настоящий хит, и я очень любил спектакль. Его, к сожалению, сняли. Ну и вот, то ли меня наказали, то ли ансамбль решили пересобрать из-за того, что актриса поменялась. Не знаю. Но я все равно играл в том спектакле, пусть и другую роль, поработал с Мотои Миурой (японский театральный режиссер, известный постановками русской классики, – КР). Опыт получил классный, ни о чем не жалею.

Японцы, кстати, часто обращаются к Достоевскому. 

— Им очень нравится и Достоевский, и Чехов. Мне, кстати, самому Достоевский ближе. Чехова я еще не до конца чувствую, хотя играю в Театре на Бронной две роли – Треплева в «Чайке с продолжением» и Фроста в «Смерти Тузенбаха».

«Смерть Тузенбаха, или Подлинная история Ольги, Ирины и Маши» – это такая чеховско-тарантиновская история. А эстетика Тарантино вам близка? 

— Обожаю! У меня нет мечты проявить себя в западной индустрии, мне нравится работать в России, но Квентин – единственный голливудский режиссер, с которым я хотел бы поработать. Он говорил, что хочет снять всего 10 фильмов за карьеру. И когда он должен был запускать последний, про журналистку, я думал, что все – мой шанс уплыл. Потом Тарантино отменил съемки, и пошли слухи, что он пишет новый сценарий. Появилась надежда: а вдруг ему нужен будет артист, который говорит по-русски? (Смеется.)

Вы оставили питерский БДТ ради московского Театра на Бронной. Настоящий «прыжок веры»! 

— А в нашей профессии иначе нельзя. Нас в школе-студии учили: ты – автор роли, и это определение долгое время мне мешало, я находился в борьбе с видением режиссеров. Да, прийти подготовленным важно, но как только режиссер говорит: «Нет, пойдем по-другому», ты обязан отказаться от своего видения. Либо доверяешь режиссеру, либо с ним не работаешь. Долгое время я был заложником идеи собственного авторства. Теперь понимаю: режиссеру важно чувствовать, что ты готов следовать за ним. Как только научился отказываться от своего видения в пользу режиссерского, стал успешнее в профессии.

С Константином Богомоловым это просто? 

— Константину Юрьевичу нужно, чтобы все было так, как видит он. Чтобы ты ошибался вместе с ним, не застревал на промахах, а шел дальше, пробовал. Ему важно, чтобы ты быстро уловил рамки, правила игры, которые он нашел вместе с тобой. И уже внутри этих границ начал придумывать и предлагать. Если вылезаешь за пределы – возвращает обратно. Свободу нужно искать внутри этих границ.

В кино, особенно после «Ландышей», рамок, наверное, еще больше? Что изменилось после того, как сериал стал суперпопулярным?  

— Меня стали чаще узнавать на улице, повысился материальный уровень, стало больше уверенности в завтрашнем дне. Но одновременно появилось огромное количество мнений о том, как я должен существовать. В этом потоке проекций не просто оставаться собой, но я стараюсь.

Но плюсы-то перевешивают?

— Популярность дает больше предложений. Но это и плюс, и минус. Раньше приходила одна роль – и именно та, которая была нужна в конкретный момент. Теперь приходится выбирать. Это сложнее. Скоро у меня выходит четыре совершенно разных проекта. Сериалы «Мой папа – мэр», где я сыграл миллиардера, гения, очень азартного человека, почти ребенка, и «Чужой огород» – наверное, самый приземленный персонаж, близкий мне, герой, борец за справедливость. А еще полнометражный фильм «Чайка» про первую женщину-космонавта Валентину Терешкову и важный проект «Дубровский. Русский Зорро» на ТВ-3.

В «Дубровском» играете роль повзрослевшего Саши Троекурова. Какой он?

— Было очень интересно. Я старался не проживать то, что играю, а скорее препарировать моего героя как хирург. Бесчувственно, с холодным расчетом. Кстати, ничего общего наш Саша Троекуров с пушкинским не имеет. Ему было 9 лет на момент последних событий в романе. Теперь он вырос и стал другим. Я постарался отнестись к сценарию как к оригинальному произведению, у которого нет, скажем так, приквела. Мне так легче сосредоточиться на важном. Вообще, объяснять поступки героев должен зритель, но если вам важно услышать, что движет Сашей, – желание уйти из-под гнета отца.

Вас лично что в проекте привлекло?

— Я сначала сомневался, но потом узнал, что на роль моего отца утвердили Александра Семчева, и стало интересно. Для меня это идеальный кастинг. Я восхитился, вдохновился, увидел, что режиссер нашел точные формулировки, и понял: да, я в этом участвую. Эта роль дает невероятный объем для актера – можно выходить за рамки любых условностей. С точки зрения актерской свободы это даже опьяняет. И я благодарен нашему режиссеру Кириллу Кузину за то, что он не давал мне забалдеть и конкретизировал мое существование. Это очень тонкая грань – будто идешь по лезвию.

Мне кажется, что этот проект во многом в духе постановок Богомолова: такой мэшап «Зорро» и «Дубровского».

— Я люблю смешение жанров! Этим мне и нравится Константин Богомолов: он постоянно ищет, усиливает свою идею разными средствами, цитатами, другими произведениями. Такая мультижанровая смесь делается для того, чтобы точнее донести мысль. 

Но вы же мечтаете сыграть Остапа Бендера и Чичикова, а это классические персонажи.

— Остап Бендер и Чичиков хорошо понимают людей, могут примерить на себя чужую позицию, чтобы лучше манипулировать человеком. У них огромное количество инструментов для достижения цели. И меня это в них привлекает. Но думаю, что я еще не собрал достаточно манков, чтобы быть убедительным в этих ролях. Пока через каждую роль наполняю себя объемом и знанием.

Год назад вы женились и тогда и решили стать Городничим официально?

— Да, по паспорту я был Дмитриевым, но поменял фамилию еще до свадьбы. Городничий – это фамилия моей матери, которую я взял как псевдоним, потому что в одной только Школе-студии МХАТ на 100 человек было 3 Дмитриевых и педагог Евгения Дмитриева. А Городничих… Вот вы встречали хоть одного?

В «Ревизоре» – и это была не фамилия.

— Именно! Грех не воспользоваться такой фамилией, особенно когда ты медийный человек. Это дает ощущение некоей уникальности. Среди Дмитриевых всегда есть конкуренция, а среди Городничих я уже самый яркий, потому что больше никого нет. (Смеется.) 

Папа не обиделся на смену фамилии?

— Нет. Хотя для многих отцов это больная тема. Мне часто говорят: «Мой бы не принял». А мой принял. Это не был жест отказа от него. Я не менял фамилию из обиды.

Помните первый мужской урок от папы?

— Он часто ловил меня на лжи. (Улыбается.) Сейчас стараюсь не врать – это непросто, но я всеми силами держусь собственной внутренней правды. Отец как-то сказал: «Если уж врешь – продумывай ложь как следует». Эта фраза врезалась мне в память. Когда начинаешь что-то придумывать – тратишь время и силы, а потом приходится поддерживать эту легенду, помнить каждую деталь. Так что своим советом отец подвел меня к простой мысли: лучше вообще не обманывать, чем тратить энергию на ложь. Иногда страшно раскрыть правду, но лучше пройти через этот кризис, чем застрять в выдумках и оказаться в стагнации.

А мама?

— Мама очень чистый и добрый человек. Это долго отражалось и во мне, потому что я больше мамин сын. Старался нести свет и чистоту, хотя мир намного сложнее.

Вы сказали «старался». Теперь это не так?

— В институте я долгое время пытался держать мамину позицию, но когда переключился на отцовскую, ко мне начал приходить успех. Так и двигаюсь.

Сейчас вы сами – отец. Насколько рождение ребенка меняет жизнь? 

— Становишься счастливее. С появлением Льва внутри засело приятное теплое чувство. С каждым днем становится все интереснее. Он ползает, стоит, думаю, что к выходу интервью уже пойдет. Осмысленно наблюдает, гоняет нашего пса Рафа. Ну еще, конечно же, просыпается рано, и приходится вставать в 7 утра, чтобы дать немного поспать моей супруге Валерии, которая с малышом 24/7, за что я ей безмерно благодарен. В общем, трудностей стало больше, но я действительно счастлив, когда удается повзаимодействовать с сыном.

Что бы вам хотелось привнести в семью из установок своих родителей?

— Могу сказать, чего я бы точно не хотел, – иерархии среди братьев. Когда что-то делаешь только потому, что так сказал старший. Для меня важно равенство и чтобы каждый следовал своим ощущениям, тем более что мы планируем еще детей – очень хочу дочек. Отец нас учил стоять брат за брата. Мы сейчас не так часто с ними общаемся, но если понимаю, что кому-то из них действительно нужна помощь – готов бросить все и прийти. Вот такой принцип мне бы хотелось привнести в свою семью. А еще умение разговаривать и вовремя прорабатывать какие-то обиды. Сейчас мы с женой, например, думаем найти семейного психолога. Не потому, что у нас есть сложности, а чтобы не оказаться в точке невозврата.

Свой путь вы уже нашли. А какой совет вы бы дали своему сыну?

— Слушай себя!